700 лет жили евреи в Польше. Сегодня их там, практически, нет.
Когда немцы "замыслили" уничтожение еврейства, то, очевидно, не случайно самые страшные фабрики смерти - концлагеря расположили именно на территории Польши. Польский антисемитизм - безоглядный, нелогичный, особо страшный в своей искренней и глубинной ненависти - мог бы войти в поговорку.
Государственные чиновники высшего ранга, некоторая часть католического духовенства, играющего в Польше очень значительную роль, и интеллигенция в лице отдельных её представителей ищут пути нравственного компромисса в пояснении и описании этого мучительного антиеврейского синдрома.
Знаменитый польский режиссёр, классик мирового кино Анджей Вайда (недавно выпустил в московском "Современнике" "Бесов" Достоевского) десять лет назад снял фильм "Страстная неделя", получивший тогда же на МКФ в Берлине "Серебряного медведя". Неоднократно показанная по каналам нашего телевидения и потому достаточно известная, картина эта стала предметом июньского клубного просмотра в программе "Еврейский иллюзион" в Общинном Доме еврейских знаний "Мория".
Количество гостей свидетельствовало: известность фильма не уменьшает интереса к нему. Но, встретившись с ним по прошествии лет (и это было замечено всеми), мы ощутили в этой работе А. Вайды почти болезненную современность…
О чём снял своё кино всемирно известный режиссёр? Точнее: о чём хотел снять своё кино Вайда… Он стремился показать, что не все поляки были заодно с немцами в маниакальном стремлении уничтожить евреев… Что они даже помогали евреям, боролись вместе с ними, молились за них в костёлах…Правда ли это? Конечно же, правда. Конечно же были праведники и среди поляков, причём их праведники даже в своей праведности не скрывали глубокой "антиеврейскости" своей. Писательница Зофья Коссак, руководитель влиятельной подпольной организации Сопротивления, писала в своей листовке в августе 1942 года: "Мы говорим от имени поляков. Наше отношение к евреям не изменилось. Мы по-прежнему считаем их политическими, экономическими и идейными врагами Польши. Более того, мы знаем, что они ненавидят нас больше, чем немцев, и считают нас виновными в своих бедах. Но даже это не освобождает нас от обязанности осудить совершающееся преступление".
Необычайно близок по своему мироощущению к Зофье Коссак времени 1942 года, давно ставший легендой в мировом кино и театре Анджей Вайда в своём фильме середины девяностых…
Что мы видим: Варшава, 1943 год, в гетто восстание. Ирена, чудом пока избежавшая участи своих соплеменников, встречает Яна, бывшего некогда в неё влюблённым, и он совершает серьёзнейший шаг - приводит Ирену к себе домой, представляя беременной жене… Дальше, она скрывается некоторое время у них (восстание мы не видим, видим только пылающее за стенами ограждения гетто, слышим вой погибающих людей и наблюдаем поляков, катающихся на карусели у самых стен, за которыми смерть…). Ещё мы видим младшего брата Яна - Юрека, который уходит в гетто помогать восставшим. Ещё мы видим беременную жену Яна, молящуюся в костёле. Ещё мы видим самого Яна на службе, пусть слабо, но противостоящего откровенному фашизму сослуживца. То есть по внешнему фабульному слою - это демонстрация именно праведнических тенденций в польском обществе. Откровенный антисемитизм являют лишь некие "люмпены", да и то он скрашен любовно-чувственным "флёром", а нежелание сотрудничать в антиеврейской деятельности с немцами - педалируется словесно многократно.
Всё так. Но, глядя фильм, всё больше ощущаешь какую-то зудящую ноту, которая определяется мучительным аккордом в финальных эпизодах. Из-за этой, неизвестно откуда возникшей еврейки с весьма двусмысленными - для поляков - нравственными нормами (эпизод не состоявшегося изнасилования…) - мучатся и погибают (!..) хорошие люди-поляки… Они её просто уговаривают вести себя сдержанно и в соответствии со своим "статусом", а она подвластна лишь своим еврейским инстинктам, своей еврейской неблагодарности и даже своей еврейской неопрятности… И погибает - из-за неё!- мягкий, интеллигентный Ян, оставив жену на сносях, жертвует собой и Юрек, молится за них всех (и за неё!) юная вдова Яна, не зная ещё, что она уже вдова, хотя сердце ей уже что-то подсказывает!.. И уходит в дым и пожарище войны (выразительная материализация образа Холокоста, Всесожжения) - Ирена, как сомнамбула двигаясь сквозь неровный строй немецких солдат, с повязками, грязных и закопчённых, идущих, надо понимать, из ада раздавленного гетто.
У Вайды нет сомнения, как обернётся её судьба: выхода ей нет… Он, конечно же, ей сочувствует. Но - куда больше печалится польский интеллигент о тех, кто ПОСТРАДАЛ в той и без того ужасной войне - ещё и из-за евреев… Которым нет места в этом изумительной красоты и благостности мире (изумительная работа оператора, удивительная красота "картинки", кадров, призванных подчеркнуть чуждость и чужеродность тех, из-за кого пришли на Польшу и поляков "дополнительные" страдания и смерти…)
В польском Люблине, в нескольких троллейбусных остановках от центра, функционирует музей - законсервированный лагерь уничтожения Майданек (второй - по масштабам еврейского геноцида - после Освенцима). В сохранившемся крематории Майданека на пол выставлено множество маленьких государственных флажков - символизирующих народы, представители которых приняли здесь мученическую смерть. Евреи, а именно они составляют основную, наибольшую массу замученных и сожженных, - обозначены ОДНИМ крохотным флажком Израиля… Комментарии, как говорят, излишни…
Самуил Имас
Очередная встреча, прошедшая в рамках программы "Памятные доски", была посвящена Иосифу Клаузнеру, ученому, историку, одному из лидеров одесской еврейской общественной жизни и сионистского движения в конце девятнадцатого - начале двадцатого века. Дело в том, что в начале мая с.г. на доме, где жил И.Клаузнер по адресу ул. Ремесленная (Осипова) №9 была установлена мемориальная доска. Это событие было приурочено к празднованию в 56-й раз Дня независимости Израиля. И конечно, одесский историк Иосиф Гдалья Клаузнер имел полное на это право, ведь десятилетия своей жизни он посвятил делу обретения евреями своей государственности.
И.Клаузнер поселился в Одессе в 1887 году совсем еще молодым человеком. Он тут же становится соратником доктора Л.Пинскера в деле создания организации по содействию переселения евреев Российской империи на территорию Эрец-Исраэль. Эта организация чаяниями Пинскера и его круга была создана и официально зарегистрирована как "Комитет помощи и содействия евреям российским подданным, сельскохозяйственным рабочим и ремесленникам, переселяющимся на территорию Сирии и Палестины с целью создания там сельскохозяйственных и ремесленных поселений". В 1889 году Комитет обосновался в доме по адресу Авчинниковский (Нечипуренко) переулок, №12. Там же были открыты курсы по изучению иврита и еврейской истории, которые возглавил И.Клаузнер. Открывая курсы, Клаузнер произнес пророческую фразу: "Мы начинаем работу первого факультета будущего Иерусалимского университета".
Возможно, он не раз вспоминал эту минуту, когда уже жил и работал в Иерусалиме, возглавляя в Еврейском университете сначала кафедру ивритской литературы, а затем кафедру истории Второго храма.
Если же подробнее рассмотреть одесский период, то мы увидим, что именно в Одессе он воплотил в жизнь свои гуманитарные идеи и педагогические разработки. Клаузнер был энтузиастом возрождения иврита, как современного языка - отсюда его штудии по ивритской литературе средневековья и восемнадцатого века. Эту литературу он заново открыл своим современникам, предложив как материал для изучения в "Обществе друзей еврейского языка", которое основал и возглавлял в течение пятнадцати лет. Клаузнер участвовал в выпуске первого ивритского литературного альманаха "Пардес" (Одесса, 1891 год), там он впервые предоставил возможность опубликоваться Х-Н. Бялику, совсем юному тогда поэту. Затем Клаузнер помог с первыми публикациями и Ш.Черняховскому, еще одному будущему классику новой литературы Израиля.
Известно, что Клаузнер твердо отстаивал приоритет иврита как языка еврейского общего образования. Исторические труды Клаузнера отличает внимание к "героическим" периодам и фигурам. Его концепция зиждилась на том, что народ не может иметь историю, состоящую исключительно из перечисляемых гонений и страданий. Он был в этом смысле постоянным научным оппонентом С. Дубнова. В работах Клаузнера была особенно масштабно представлена, например, эпоха Маккавеев, которую он почитал образцом для еврейства рубежа 19-20 веков.
После Февральской революции Клаузнер был приглашен в Новороссийский университет читать курс по истории Древнего Востока. Преподавал он там, правда, всего три семестра до установления Советской власти. В 1921 году И.Клаузнер с семьей репатриировался в Эрец Исраэль и там, в 1948 году уже почтенным профессором, старейшиной Еврейского университета в Иерусалиме встретил День провозглашения государства Израиль.
Когда, с получившим независимость Израилем, вступили в войну арабские государства, и Иерусалим оказался их армиями осажден, а Еврейский университет в блокаде - то преподавателей эвакуировали с помощью авиации. Так Иосиф Клаузнер расстался с университетом, в основании которого принимал самое активное участие. Умер И.Клаузнер в Тель-Авиве в весьма преклонном возрасте. Освобожденного Иерусалима так и не увидел, но еще в молодости непреклонна была его уверенность в том, что это непременно произойдет.
Остается добавить, что известный израильский писатель Амос Оз принадлежит к этой же семье и является племянником д-ра Клаузнера. Если прославленный литератор навестит Одессу, что чуть было, не произошло в прошлом году, то ему можно будет показать мемориальную доску, увековечившую в нашем городе память об его родственнике.
Анна Мисюк
Поводом для рассказа о человеке и артисте стало знакомство с ним во время его пребывания в Одессе в восьмидесятые годы минувшего столетия. Обаяние личности и таланта Зиновия Гердта были уникальными, его называли "национальным достоянием". Это верно, но неполно, Гердт был, без преувеличения, явлением мировой культуры, о чем убедительно свидетельствуют отзывы прессы разных стран, разных континентов на фильмы и выступления с его участием. Смелость, юмор, энергия Зиновия Гердта роднили его с Одессой. Ему был близок одесский характер. Он любил выступать в Одессе (со спектаклями, и, особенно, с творческими вечерами), хорошо знал одесский фольклор, одесские песни (в частности, помогал организации выпусков ТВ-передач "В нашу гавань приходили корабли", которые посвящались одесской песне).
В моем архиве хранятся автографы Зиновия Гердта на фотографиях и в книге, которые были показаны на встрече в Доме "Мория".
Естественно, в программе был рассказ о семье артиста, его отце и матери, об истории артистической фамилии Зиновия Ефимовича, о фрагментах биографии (ранение и 11 операций); о работе в кукольном театре С. Образцова и сложных отношениях с Шефом, о работе в кинематографе, на телевидении, в театре "Современник" и театре им. Ермоловой, о поездке в Израиль.
Инвалид, он был смелым человеком, мог без раздумывания "броситься в бой", ввязаться в драку, невзирая на силы противника, даже если они явно превосходили его собственные.
Он ненавидел антисемитизм, фашизм, был чужд национализму, он был выше этого. Главным критерием человека для Зиновия Ефимовича оставалась его порядочность. Он умел не подать руки, на что далеко не все были способны.
Он не прощал лизоблюдства, холопства, чинопочитания.
Уже перед смертью, получив орден "За заслуги 3-й степени", он спросил: "Это что - третьестепенные заслуги или недомыслие учредителей?". И был прав: не бывает второстепенных заслуг, как не бывает свежести второго сорта.
Маленького роста, увечный, на исходе жизни тяжело больной, он обладал высочайшей силой духа, помогавшей ему "держаться на ногах" тогда, когда это для окружающих казалось невозможным.
В рассказах о нем З.Е. предстал в "отражениях", в глазах его близких, друзей, коллег это: Александр Ширвиндт, Татьяна Правдина, Давид Самойлов, Петр Тодоровский, Эльдар Рязанов, Леонид Утесов, Валентин Гафт, Михаил Швейцер, Григорий Горин, Виктор Некрасов, Ролан Быков, Виктор Шендерович, Лидия Лебединская, Михаил Ромм, Рина Зеленая, семья Райкиных…
В центре внимания были стихи, посвященные З.Е., его деятельность как исполнителя поэтических произведений, а также остроумие Гердта. Увековечение памяти Артиста и Человека, оставившего неизгладимый след в сердцах всех людей, имевших счастье знать З.Е.
Памятник Паниковскому-Гердту в Киеве - это прорыв в сознание многих, это признание еврейской культуры, победа над антисемитизмом, к сожалению, вечном, но к счастью не всесильном.
Он не был "монументом", знал житейские слабости, отдавал дань Бахусу и Венере. Его очень любили многие женщины. И он любил многих, не унижая.
Т.к. мы привыкли видеть Гердта хромающего, поэтому особо интересна деталь: до войны Зиновий Ефимович был пижоном и страстным танцором, даже победителем каких-то конкурсов. Человек рабочий, он погружался в огромный мир поэзии. Его память удерживала многие тысячи стихов.
Его литературный вкус был безупречен: он хорошо понимал, что такое высокая поэзия. Его трудно было удивить литературной эрудицией. Казалось, он знает все. Но если случайно обнаруживалось, что он чего-то не знает, то в кратчайший срок (конечно, в случае, если речь шла о подлинной поэзии) он узнавал о предмете внимания много больше, чем мог знать его собеседник.
У З.Е. была страсть к настоящей литературе. При этом был еще и блестящим мастером чтения: без педалирования, он оставлял для нас возможность самим дорисовывать художественный образ. Он органично не мог быть назидательным, "указующим перстом" (это, к слову грех многих "мастеров художественного слова"). Он был Любителем Поэзии - оба слова с большой буквы, Служителем Театра, Человеком Культуры.
Лектор проф. В. Максименко
Прошло заседание, на котором очередной выпуск устного журнала "Беседа" был посвящен экзотической теме "Талмуд и детектив".
В центре разговора были книги американского писателя Гарри Кемельмана, открывшего в своем творчестве эту тему впервые.
Бесподобная логика, мудрость и остроумие книг Гарри Кемельмана могли бы и сами по себе принести ему славу, но, конечно, масштабная популярность и премия имени Эдгара По принадлежат прежде всего его обаятельному герою - раввину Дэвиду Смоллу, который умудряется и руководить непростой общиной в маленьком городке Новой Англии, и запутанные преступления раскрывать.
В истории знаменитые евреи-сыщики встречаются, в литературе известны такие детективы-священнослужители, как честертоновский патер Браун или монах Кадфаэль, но литературный образ раввина в роли детектива-любителя - это открытие Гарри Кемельмана. Сам писатель говорил, что его удивляло, почему раньше никто до этого не додумался. Ведь раввину приходится вершить Дин Тора - суд Торы, раввин всю жизнь изучает Талмуд, этот кладезь юридической мысли. Изучение Талмуда изощряет мысль, - говорит Гарри Кемельман, - и ученый раввин может проявить себя во всем блеске в детективном диспуте и распутать преступную интригу.
Герой детективной серии рабби Смолл не однажды объясняет любознательному шефу полиции, играющему при нем роль доктора Ватсона, как именно учился осмыслять и понимать феномены жизнесплетений и узлы человеческих отношений. В первом романе серии "В пятницу рабби долго спал" (вышел в свет в 1965 году) интрига начинается с того, что рабби попадает в число подозреваемых в убийстве и это стимулирует группу антисемитов городка развязать оскорбительные для лидеров еврейской общины действия. Рабби, однако, с честью выходит из непростых перипетий и попутно разоблачает убийцу, передав его в руки шефа полиции, добродушного ирландца, подозревавшего, кого угодно, но только не действительного виновника.
Как вы это сделали, рабби, - спрашивает полицейский, - неужели и законы сыска содержатся в вашем Талмуде?
"- На самом деле" - отвечает рабби Смолл, - " это не книга законов. Закон - это Пятикнижие Моисея. Талмуд - комментарии к Закону. Я не думаю, что там есть какая-либо прямая связь с этим делом, хотя и в этом нельзя быть слишком уверенным, потому что в Талмуде можно найти все. Однако я сейчас думал не о его содержании, а скорее о методе его изучения. Когда я мальчиком начал учиться в религиозной школе, все предметы - иврит, грамматику, литературу, Священное писание (Танах) - преподавали нам обычным образом, так же, как в средней школе. То есть мы сидели за партами, а преподаватель за большим столом на возвышении. Он писал на доске, задавал вопросы, давал домашние задания и выслушивал наши ответы. Но Талмуд мы учили иначе. Представьте себе большой стол и группу студентов вокруг него. Во главе сидит учитель - у нас он был с длинной, как у патриарха, бородой. Мы читаем какой-нибудь отрывок, краткое изложение Закона. В Талмуде зафиксированы все интерпретации отрывка, со всеми возражениями, объяснениями и аргументами раввинов прошлого. И вот, читая их, неожиданно для самих себя мы добавляли свои собственные аргументы, свои собственные возражения, свои собственные представления о мельчайших различиях, используя логические приемы, так называемый пилпул (диалектические рассуждения) *. Иногда учитель брал защиту какой-нибудь из точек зрения на себя, и тогда мы забрасывали его вопросами и возражениями. Это, наверное, напоминало медвежью охоту - косматый медведь, окруженный сворой лающих собак, и едва ему удается отшвырнуть одну, тут же набрасывается другая. Когда начинаешь спорить, новые идеи появляются сами собой. Я помню один из наших первых отрывков, в нем рассматривалось, как должен быть оценен ущерб при пожаре, вызванного искрой, вылетевшей, из-под молота кузнеца. Мы потратили на один этот отрывок целых две недели и, когда, наконец вынуждены были оставить его, ощущение было такое, будто мы только-только начали. Изучение Талмуда очень и очень сильно повлияло на нас. Наши великие ученые посвящали ему всю жизнь, и не потому, что точная интерпретация Закона была актуальна в то время - многие законы стали уже мертвыми символами, - но потому, что это представляло собой ценность как упражнение для ума, Это помогало генерировать идеи..."
Идей у рабби Смолла хватало для доброй дюжины романов, в которых кроме детективной интриги еще и повествуется о повседневной жизни и проблемах американской еврейской общины 1960-70х годов и содержится много остроумных интеллектуальных диалогов о религии, страстно и убежденно отстаивающих ценности иудаизма.
Гарри Кемельман родился в 1908 году в Бостоне, штат Массачусетс. Там прошла почти вся его жизнь до самой смерти в 1996. В этих краях и происходит действие его книг. В детективном жанре писатель начал работать с коротких рассказов, которые публиковались в специальном журнале для любителей тайн и разгадок "Эллери Квинс мистери мэгэзин" Персонажем детективных рассказов Кемельмана был обаятельный гарвардский профессор Никки Вельт. Один из рассказов о Вельте, "Прогулка длиной в девять миль" был причислен к классическим образцам жанра. Романы о раввине-детективе писатель начал сочинять, когда ему было уже хорошо за пятьдесят лет, и он стал уделять много внимания общине, в которой состоял. В кратком эссе-предисловии "Как возник рабби Смолл" он рассказывает о том, что взяться за эту тему его побудили проблемы современной еврейской общины. В этой общине, - пишет он, - состоят американцы второго-третьего поколения, которые мало или совсем ничего не знают о своей религии. Часто весь их багаж состоит из воспоминаний отцов и дедов о том, как обстояло дело "в прежней" или "старой" стране. Память о призраках синагог в маленьких местечках Польши и России приводит в современную синагогу этих преуспевающих в жизни деловых людей, и вот тут-то начинаются проблемы. "О религии они знали по книгам или фильмам, но принципы иудаизма были им почти неизвестны. Типична реакция молодого адвоката, который попросил раввина благословить только что купленный им кадиллак. Он удивился и обиделся, когда раввин ему отказал, сказав, что не может благословить вещь". Такая сцена есть в одном из романов о раввине Смолле - он категорически отказывается благословить яхты участников парусной регаты, вызывая обиженное недоумение.
Гарри Кемельман решил рассказать об этой небезоблачной ситуации и о тех раввинах, которые не соглашались поддерживать превращение религиозных общин в спортивные клубы, центры развлечений или даже "фонды социальной активности". Время - после Шестидневной войны - обеспечивало возросший интерес к Израилю и образу еврейства в целом. Умудренный опытный автор учел, конечно, и это.
В книгах при всей их несомненной общей занимательности постоянно ощущаешь присутствие остро актуальных вопросов Америки шестидесятых. Так рабби Смоллу приходится определять свое отношение к маршам в защиту негритянских прав в Алабаме, резко объясняться с "профессиональным" цветным, антисемитом к тому же:
"Он повернулся к негритянскому поэту.
- Те четыреста лет, о которых вы говорите, мистер Рэтбоун, мой народ жил в гетто Европы - в Польше, России, Германии - и там не было никаких негров. Мой дедушка, приехавший в эту страну из маленького городка в России в начале века, как и остальные мои предки, никогда и не видел ни одного негра, а уж тем более не порабощал его, не издевался над ним и не отнимал у него его мужество.-- Теперь он смотрел прямо в сердитые глаза красивого светлокожего негра. - Вы можете сказать то же самое о ваших предках, мистер Рэтбоун?"
Всего вышло десять романов о раввине Дэвиде Смолле, рассеянном ученом, не расстающемся с книгой, не думающем о своем благополучии, когда дело касается его долга и принципов. Доброжелатели советуют его жене уговорить мужа попробовать стать таким раввином, которых требует современный мир: артистичным, политичным, эффектным и... нетребовательным. "Скорее Дэвид изменит мир, чем мир изменит моего Дэвида" - отвечает Мириам, жена - подстать мужу, одаренная умной проницательностью и чувством юмора.
Добро пожаловать в Общинный дом еврейских знаний "Мория"!
Мы ждем и всегда рады Вам.
Директор "Общинного Дома еврейских знаний" Г. Кацен
Программы Общественной организации "Общинный дом еврейских знаний "МОРИЯ" осуществляются при содействии Еврейского распределительного комитета "Джойнт" и еврейской общины г.Балтимор (США).