Альманах "МОРИЯ" № 8 (2007 г.)

Игорь Потоцкий

ПИСЬМА МЕЖБЕРГА

Сначала о Межберге мне рассказывали мои друзья - художник Иосиф Островский, доцент консерватории Раиса Исааковна Ойгензихт, а потом мы познакомились на его предпоследней выставке в Одессе. Раиса Исааковна писала ему обо мне, так что познакомиться было не сложно и пауз в нашем разговоре никаких не было, потому что паузы заполняли его картины, которыми я восторгался.

Впрочем, все его друзья, приятели, поклонники знали, что возвращение Люсика Межберга в Одессу будет победным, ведь всем было известно, что даже в США - его первом, но отнюдь не последнем эмигрантском пристанище, он не затеряется. Так и случилось.

Он был точно таким, каким я себе его представлял - обаятельным, открытым для собеседника, мягким, улыбающимся. Он не был похож на лукавого мудреца, втайне упивавшегося своим знанием чего-то такого, что недоступно простым смертным. Я сразу понял, почему его любили и не ревновали другие художники: они чувствовали, что он нашел точку опоры, а они все еще продолжали ее искать. К тому же он не остался в Одессе, был из другого мира, и они понимали, что свою славу он заслужил. А я смотрел на него и вспоминал сотни писем, которые он писал Раисе Исааковне Ойгензихт, она мне их читала медленно, иногда слишком медленно, потому что она была очарована ими, а я многое, написанное в этих письмах, пропускал мимо ушей, только теперь понимая, что не следовало этого делать.

Он писал о СВОЕМ Париже, который он особенно любил на закате. О СВОЕМ одиночестве в Париже. О СВОЕМ Риме, там он опять-таки не нашел покоя. Там он ходил по музеям, писал картины, пил вино и пиво, встречался с художниками и тосковал за своими одесскими друзьями. Потом он познакомился с испанкой; но роман у них продлился слишком мало, чтобы он мог понять чужую жизнь.

Письма к Раисе Исааковне Ойгензихт шли потоком. На стенах ее двухкомнатной квартиры было много работ Межберга - картины, рисунки, мозаика, наброски. Все эти произведения Межберга иллюстрировали его письма. Помню, как в квартире Раисы Исааковны художник Иосиф Островский сказал: "Вот и Люсик с нами".

А. Зелинский (слева) и Л. Межберг
Одесса, 2005

Два раза Люсик Межберг приходил ко мне домой вместе с прекрасным пианистом Анатолием Зелинским, другом детства. У них были СВОИ воспоминания. Я тихо сидел и слушал. Я почти никого не знал из героев их воспоминаний. Но мне было интересно, потому что это были настоящие стихотворения в прозе. Лучше, чем тургеневские, насыщенные эпитетами, сравнениями, гиперболами, олицетворениями. Два собеседника посмеивались, подтрунивали, но люди - это я почувствовал сразу, застрявшие в их памяти, как говорят у нас в Одессе, наверняка того стоили. В этих рассказах была и горечь, но на ней собеседники не концентрировали свое внимание. Мне эти истории неожиданно напомнили руины Помпеи, о которых я помнил опять-таки благодаря письмам Люсика, где мозаика светилась, как слезы недоживших и недолюбивших людей, которых Везувий накрыл своей лавой.

Я видел на выставках, в галереях, у своих друзей и знакомых разные картины Межберга. Вот Ася Муртазина играет на скрипке, отчаянно играет на скрипке, множественность диссонансов слышна в той пьесе, которую она исполняет. Муртазина - бывшая жена Межберга, расстались они уже в США. Я помню, что о ней и их расставании писал Люсик, но это - сугубо личное, тайное, но, впрочем, разгадка тайны есть в этой картине, потому что она настоящая, как говорил о таких полотнах Иосиф Островский, близкий друг Межберга, БОЛЕВАЯ.

В коллекции Светланы Семеновны Нисилевич я видел БЕЛОГО Межберга. Белые облака и белая земля, и белые домики, и белые мосты. Все белое, как будто жизнь вновь следует начинать с чистого листа. Город, застигнутый метелью. Необыкновенный город, застывший на границе прошлого и будущего.

Я хорошо помню его картину с обнаженной дачницей, лежащей на постели, а тело ее завлекает и тревожит. Как у Давида Кнута: "Ты рыжей легла пустыней. / Твой глаз / Встает, как черное солнце, / Меж холмами восставших грудей…"

Картины Межберга удивительно музыкальны. Словно в них зашифрованы ноты и благодаря этим нотам на холстах вырастают дома, скульптуры, реки и море (его он любил особенно), лодки, башни, мосты, деревья, дворики - одесские или венецианские, портреты, собственные интерпретации Джотто или Рембрандта. Я знаю из писем к Раисе Исааковне, что на концерты он ходил часто - в Нью-Йорке, Париже, Риме и в других городах, где он жил или бывал проездом. Давид Самойлов писал: "Жизнь сплетает свой сюжет…" Для Межберга жизнь, живопись и музыка были равноценны…

Он с улыбкой говорил мне: "Я бы сейчас с удовольствием перечитал свои письма и посмотрел на свои старые картины". Письма Межберга куда-то удивительным образом исчезли. Картины разлетелись, как птицы, по разным континентам.

Он писал один вечный цикл о ЖИЗНИ, где властвует музыка.

Думаю, что его жизнь бессмертна - вечное письмо, путешествующее по эпохам и странам. Теперь его картины летят, как письма, в будущие века.