מוריה
Альманах "МОРИЯ" № 8 (2007 г.)
Владимир Хазан
АНДРЕЙ СОБОЛЬ В ОДЕССЕ
Материалы к биографии писателя
Андрей Соболь.
Фото из личного архива Г. Шенгeли
(репродукция С. Калмыкова, ~ 1969)
Некоторые аспекты темы "Андрей Соболь в Одессе" уже привлекали внимание исследователей. В ряду особо примечательных работ следует упомянуть материал под названием "Снято Овсянико-Куликовским по просьбе Бунина… или история одного конфликта". Написан он был ныне уже покойной Саломеей Хлавной, дочерью первой жены писателя - Р. С. Бахмутской, и опубликован в № 3/4 (март-апрель) журнала "Вопросы литературы" за 1999 г. Опираясь на хранившиеся в семейном архиве газетные гранки "Открытого письма" А. Соболя к И. А. Бунину, которое должно было быть напечатано в одесском "Южном слове" в ноябре 1919 г, но в последний момент, по бунинской просьбе, снято из набора.
С. Хлавна описала, что и как послужило причиной несостоявшегося соболевского выступления против маститого Бунина.
Вкратце эта история сводится к следующему.
Осенью 1919 г. в Ростове-на-Дону вышла в свет книжка Ив. Наживина "Что же нам делать?", проникнутая монархическим пафосом и своеобразной "тоской по городовому" - рухнувшему государственному порядку. Нельзя сказать, чтобы она представляла собой столь уж злобное юдофобское сочинение, некоторые ее фрагменты основаны даже на сочувствии к евреям 1, однако по главному счету евреи в России, по Наживину, - иностранцы, чужие, и этот статус определяет соответствующее к ним отношение русского народа.
В книге имеется эпизод, связанный с Буниным 2:
"Как-то, некоторое время спустя, встретился я уже в Одессе с нашим самым крупным художником и одним из серьезнейших писателей И. А. Буниным. И стали мы вспоминать прошлое.
- Невозможно теперь представить, до чего мы доходили!.. - сказал Иван Алексеевич. - Я помню, получил я в деревне известие об убийстве Столыпина, - я бегал по террасе и визжал от радости!..
- А теперь не стали бы так бегать?..
- Нет, не стал бы!.. Легкомысленны мы были, батюшка, легкомысленны!..". 3
Эта встреча оказалась также зафиксированной и бунинской стороной (дневниковая запись В. Н. Буниной от 30 декабря 1918 / 12 января 1919). Собеседники, в частности, коснулись еврейского вопроса:
" - Я теперь стараюсь всюду бороться с антисемитизмом, - продолжал Наживин, - но трудно, во многих местах погромы <…>
Заговорили о том, что евреи не понимают, что Кремль наш, что в Кремле наша история, а не их, что они никогда не могут так чувствовать, как мы".4
Ср. ее же запись (24 августа/6 сентября 1919):
" <…> Я только что прочла Наживина "Что же нам делать?" <...> Он знает народ, знает мужика. Я в первый раз ощутила весь ужас, который произвела революция, как-то впервые ощутила это всем организмом".5
В "Южном слове", которую редактировал Д. Н. Овсянико-Куликовский и которая выходила при ближайшем участии Бунина, книга "Что же нам делать?" нашла безусловную поддержку. В. Лазурский в рецензии, опубликованной в этой газете, несколько раз объединял имена Наживина и Бунина:
"Недавно вышедшая книжка Ив. Наживина "Что же нам делать?" доказывает, что писатель из крестьян пришел к таким же выводам, как и, например, И. А. Бунин. <...> и он <Наживин> заговорил с такою же горечью и отвращением, как Ив. Бунин.
Пора уж вместе с такими писателями, как Ив. Бунин и Ив. Наживин, честно и открыто сознаться, что в своей политической неопытности мы зарвались слишком вперед и наделали глупостей"6.
В рядах же русско-еврейской интеллигенции сочинение Наживина встретило глухое неприятие. И поскольку Бунин вступился за автора, в него также полетели критические стрелы. Та же Вера Николаевна записала 23 ноября/6 декабря 1919 г.: "У Яна за эти дни началась полемика с Мирским и Павлом Юшкевичем за то, что он заступился за Наживина. Но Ян отвечал им зло и остроумно". 7
На книгу "Что же нам делать?" с сокрушительной критикой обрушился в одесском "Современном слове" Л. М. Василевский (Не-Буква). Его фельетон, под названием "Лысая душа", звучал достаточно воинственно и задиристо:
"И какая же дряблая, какая загнанная, сморщенная и воистину лысая душа нужна для того, чтобы и теперь, в эти переломные и решающие дни звать нас снова всего только к скромности и покорности и к мохнатой шапке спасителя городового"8.
Сегодня, когда знаешь довольно путаную политическую линию самого Василевского, с легкостью менявшего свои идеологические одежды, эта воинственность воспринимается как несколько бутафорская. Но тогда, обидевшись за собрата по творческому цеху, Василевскому резко ответил Бунин, возмутившийся тем, что кто-то взялся поучать русского писателя в его же собственном доме 9. Бунинское раздражение, которое явно сослужило писателю плохую службу, довело до того, что он соотнес Не-Букву с Бурениным. Это был явный перебор, и не случайно автор "Одесского листка" Бор. Вальбе писал:
"Что же касается И. А. Бунина, то мне, как многим ценителям этого прекрасного художественного таланта, прямо больно видеть его в этой несвойственной для него роли. Бунин, конечно, не реакционер и не антисемит.
Это для меня непреложная истина, ибо я знаю его хорошо как художника. Просто крупный художник попал в неприятное положение, взялся не за свое дело и делает ошибку за ошибкой".10
Явно излишний адвокатский демарш Бунина и подвигнул А. Соболя на ответ, который, как сказано выше, напечатан в "Южном слове" не был, хотя находился уже, что называется, в производстве. О том и повествует заметка С. Хлавны, в которой приводится этот соболевский текст.
Данным эпизодом, однако, пребывание Андрея Соболя в Одессе не исчерпывается: оно имело ряд других заслуживающих внимания биографических сюжетов. На двух из них и хотелось бы остановиться подробней.
1
Соболь попал в Одессу в ноябре 1919 г. Большевики, которые захватили город за полгода до этого, в начале апреля, 24 августа были выбиты оттуда Добровольческой армией (8 февраля 1920 г. город вновь перешел в их руки).
Когда Соболь появился в Одессе, здесь шла подготовка к выборам в Городскую думу, победу на которых одержал Христианский Трудовой блок, который на 120 мест провел 86 депутатов. Показательно, например, что сионисты получили всего 5 мест. Один из этой пятерки, Иосиф Фишер, ставший впоследствии в Израиле дипломатическим деятелем 11, в статье "Победа антисемитского блока", написанной по итогам выборов, отмечал, что победа антисемитских сил отразила новые настроения в обществе: "Одесские выборы показали, что в русском населении теперь чрезвычайно усилились тенденции агрессивного национализма и неизменно сопровождающей его юдофобии" 12.
Реакцию Соболя на выступление Бунина в защиту Наживина нужно поэтому рассматривать в некотором общем контексте отношения еврейской прессы к проявлениям то ли подлинного юдофобства со стороны некоторых деятелей российской политики или культуры, то ли их подчас преувеличенной подозреваемости в таковом. Соболь, который сотрудничал в одесской "Еврейской мысли", не мог не разделять господствовавший здесь взгляд на Бунина как на русского писателя, по крайней мере, не занявшего позиции огородить евреев от злобной клеветы и кровавых погромов. Это было время, когда в еженедельнике один за другим шли материалы о геноциде евреев едва ли не по всей безбрежной России. История с Наживиным оказалась посему по-особенному остра и актуальна.
И не только его. В заметке "Один из многих", опубликованной в той же "Еврейской мысли" и посвященной П. Б. Струве, говорилось следующее:
"Не привыкать стать. Видели мы немало картин эволюции русского интеллигента - от благородного носителя культуры, защитника угнетенных классов и наций до... Шульгина современной формации. Наживин, Бунин. Вот еще один - П. Б. Струве, кадет, вчерашний представитель либеральной демократии. Со ступеньки на ступеньку и докатился через национализм к черному шовинизму. В одной из последних своих статей П. Струве говорит, что "в России нужна только одна большая партия, партия национальная или, попросту, русская". В эту партию должны войти "все те, кто испил до дна чашу инородческих надругательств над русским именем".
Русский ученый не забыл своей профессорской терминологии - "инородцы", "инородческое надругательство". Ученая скромность не разрешает сбросить остатки стыдливости и полным голосом подпевать черному хору, выводящему пресные рулады, охотно подхватываемые сообразительными вооруженными ребятами, о жиде Троцком, о народном гневе, о полезном для родины еврейском кровопускании, о..." 13
Другая одесская газета, в которой с ноября 1919 г. начали появляться фельетоны и очерки Соболя, - "Современное слово" (он входил в отдел литературы и искусства вместе с Л. П. Гроссманом, А. А. Койранским, М. А. Волошиным, Largo и др.). Эту газету также редактировал Д. Н. Овсянико-Куликовский вместе с публицистом Б. Мирским (Миркин-Гецевич). Позднее, находясь уже в эмиграции в Париже и отвечая на заметку "Мешумодим", помещенную в редактировавшемся В. Жаботинским русско-еврейском еженедельнике "Рассвет" (1924, 7 февраля), в которой он был назван "религиозным отщепенцем", Б. Мирский, в частности, вспоминал свою деятельность в "Современном слове" и давал емкую характеристику этой газете:
"В республиканской и демократической газете "Современное слово" (о ней идет речь в заметке), основанной в период гражданской войны в Одессе, редактировавшейся покойным акад. Д. Н. Овсянико-Куликовским и мною, - не только не "легче было верблюду пройти через игольное ушко, чем провести в этой газете статью на еврейскую тему", - но наша газета, находясь в оппозиции к добровольческой власти, ведя с нею постоянную непосильную борьбу, терпела преследования власти, главным образом, из-за "еврейских тем", помещая ежедневно статьи, фельетоны, заметки - открыто борясь с антисемитизмом. Добровольческие погромы, даже в условиях полной подцензурности, находили в нашей газете страстное и настойчивое осуждение и разоблачение. Наша газета открыто и демонстративно устраивала сборы в пользу жертв погромов, принимала, в лице Д. Н. Овсянико-Куликовского и моем, участие в организации Лиги борьбы с антисемитизмом и т. д. и т. д. Было бы утомительно и излишне перечислять все "еврейские" моменты в деятельности редактировавшейся мною газеты" 14
На тему кровавой резни евреев в годы Гражданской войны Соболь написал очерк "Тридцать", который опубликовал в одесском еженедельнике "Еврейская мысль" (1919. № 28. 17(30) ноября. Cтлб. 20-22). Очерк повествует о том, что группа русских людей подняла свой голос в защиту еврейства, подвергаемого ужасам погромов. Вместо, однако, бурной благодарности эта акция вызвала у Соболя саркастическую реакцию, переходящую в гневную иеремиаду.
Казалось, основной пафос очерка должен был быть иной: автору-еврею полагалось пережить законное умиление оттого, что русские люди вспомнили о еврейских страданиях, и хотя с опозданием, после того как пролились реки крови, все-таки осудили погромные зверства. Но нет же, в Соболе нет не только ни капли умиления и сентиментального восторга за это "антисемитоборство", но он преисполнен дерзкого возмущения, почему молчали до сих пор и тем, что не вмешивались, как бы благословляли российский национальный позор средневекового вандализма.
Следует заметить, что происходило это с Соболем не впервые. Нечто подобное с ним уже случалось в прошлом, когда он без смущения выражал скептическое отношение к филосемитской утопии решить еврейскую проблему в интеллигентской среде и интеллигентскими же методами. Сама по себе сентенция, даже сочувственно воспринятая и осознанная, о том, что "несть эллина и иудея", могла, в его глазах, -начисто исключать всякий кредит политического доверия и служить всего лишь ширмой для комфортного прекраснодушия, пусть и взращенного искренней христианской совестливостью и милосердием.
Современный исследователь русско-еврейских отношений уже как-то напомнил тот факт, что Соболь выступил на страницах журнала "Отечество" с "Открытым письмом Д. Мережковскому" по поводу статьи того "Еврейский вопрос как русский" 15. В ней он, в частности, писал о том, что "национальные вопросы не решаются идеалистическими умозаключениями и идеалистическими порывами" и что еврейское общество, становясь стороной не дающей, а принимающей, забывает, что "нация не может жить подачками" 16.
Другой эпизод. В конце 1914 г. Л. Андреев, М. Горький и Ф. Сологуб составили т. н. "Анкету об антисемитизме", предназначенную, как писал Горький, для "людей литературы и науки". Анкету эту, однако, по недоразумению, напечатали "Биржевые ведомости", крупнейшая русская газета, которую читала самая разношерстная публика. Незапланированный эффект сильно расстроил благодушные планы устроителей, и анкета отразила скорее реальную, нежели первоначально задуманную "экспериментальную" картину. По итогам этой анкеты Горький подготовил доклад-отчет, опубликованный в январской книжке "Летописи" за 1915 г. и вызвавший оживленный интерес в кругах русской и еврейской интеллигенции. Преисполненные совестливого чувства за бесправие евреев, которое они определяли как "невыносимо постыдное" для русских людей, Л. Андреев, М. Горький и Ф. Сологуб становились на защиту угнетаемого племени. "Анкета об евреях", в их глазах, играла роль одной из форм борьбы за равноправие в той стране, "культуре и свободе которой евреи служили и служат так же честно, так же энергично, как служили и служат ей лучшие русские люди". Чего же больше? Благородные русские писатели, испытав боль за поругание евреев, встали на их защиту и одновременно на защиту справедливости, гуманизма, законности и социальных прав. Еврейская пресса естественным образом не могла не отметить этого благородного шага. Так, публицист из "Нового восхода", под псевдонимом Шми (под этим псевдонимом писал Моисей Львович Тривус), не без сентиментальности назвал этих филосемитов "чуткими людьми". И далее, приличествующим случаю образом расчувствовавшись, вспоминал сценку, свидетелем которой сам являлся:
"Одна сценка мне в особенности запомнилась. Присутствовал в собрании, между прочим, один известный политический деятель, блестящий оратор. Говорил, по обыкновению, красиво и внешне убедительно о том, что хотя проекты "активной защиты еврейского равноправия", изложенные инициаторами, сами по себе прекрасны, но сейчас они несвоевременны. "Донесемте же наше чувство до момента окончания войны". А пока он предлагал устроить благотворительное русское общество для помощи евреям, пострадавшим от войны. Не успел оратор закруглить последнюю свою фразу, как раздался взволнованный голос Горького. Его всего передергивало: "Нет! Я не могу... Не могу быть участником вашего благотворительного общества... Ну, как подойти к оскорбленной, опустошенной душе с подаянием, с грошевой милостыней!.. Это невозможно... Нет!" И от этих отрывистых слов, в которых душа светилась, сразу поблекло впечатление от красноречивой речи знаменитого оратора" 17
Соболя же, судя по всему, этот чудной филосемитизм, вызывавший у его соплеменников прилив горячего воодушевления, не особенно впечатлял. В статье "Анкета об антисемитизме", опубликованной "Еврейской жизнью" (1915. № 9), он весьма критически анализировал упомянутый доклад М. Горького, отнесясь к самой "Анкете об антисемитизме" с большой долей недоверия.
Тот же нонсервилизм и полное отсутствие дипломатического этикета проявились у Соболя в случае с запоздалыми противниками еврейских погромов эпохи Гражданской войны. Поскольку его очерк никогда впоследствии не перепечатывался, мы считаем целесообразным познакомить с ним читателей одесского альманаха "Морiя".
Собрание киевской русской интеллигенции
в лице видных общественных деятелей
и педагогов вынесло резолюцию протеста
против погромов.
(Из газет)
Свистели нагайки, дребезжали стекла, в ногах насильников валялись обесчещенные девушки, в грязи хрипели старики, дым, смрад, ужас и смерть неслись от местечка к местечку, от города к городу, кровавая волна заливала еврейские лица, еврейские глаза - и все молчали.
Молчали газеты, молчали люди и, если слышались крики - то это были крики убиваемых, предсмертные вопли. Екатеринослав, Голта, Балта, Елизаветград, Кременчуг, Ведлец, Львов, Краков, Херсон, Александровск - опять старые знакомые имена, опять старый кровавый круг, забравший в себя Польшу, Украину, Галицию, снова куются звенья смерти, разрушения, гибели и мести, опять сказка сначала о том, как режут, бьют, убивают еврея, опять короткий рассказ о том, как коротка расправа с еврейской девушкой, с еврейской матерью, и снова старые знакомые цифры: 1000 убитых, 200 изнасилованных. И опять молчание.
Бейте, режьте, пляшите, махновцы, петлюровцы, григорьевцы, и как вас там еще зовут, косите детей, как косят сено, волоките за косы девушек, швыряйте в огонь стариков, поджигайте хибарки, грабьте последнее, грузите возы с чужим добром - можно, ведь это "жидовское" добро! Распарывайте животы, как перины, и перины, как животы, лейте кровь, как воду, и купайте в ней свои жупаны, свои конфедератки, картузы, а водку лейте, как кровь, вырывайте с корнем зловредное, проклятое семя, жидовское семя, чтоб потом ни одного злака не проросло, колите, рубите, мертвых швыряйте к ногам уцелевших, с уцелевших срывайте обручальные кольца, сапоги, плюйте в обезумевшие глаза матери, смейтесь над искривленными в безмерной муке губами обесчещенных женщин - и да здравствует молчание!
Т-сс - ни слова, надо делать вид, что ничего не произошло, а если и произошло - то это маленькая "историческая необходимость". Т-сс - не надо об этом распространяться - молча пройдем мимо этой необходимости во имя всерастущей "истории". И молчали все - все те, кто когда-то умел и кричать, и возмущаться, и звать к правде, и твердить о любви. Домолчали - до Фастова, до Белой Церкви, до Киева.
Молчали, а звери работали; молчали врачи, священники, ксендзы, педагоги, профессора, журналисты, просто люди с живыми сердцами - все, когда-то говорившие, вдруг замолчали. О, как они все вдруг прониклись сознанием "исторической необходимости", о как быстро и стремительно стушевалось русское, польское свободное честное слово перед нагайкой махновца, шашкой григорьевца, ломом польского подонка, и как трусливо отошли в сторону, умыв руки, внуки Мицкевича, Выспянского, Пирогова, дети Элизы Ожешко, Владимира Соловьева!
А в последние дни почему-то споткнулись замолчавшие, и почему-то вдруг события в Киевской губернии подтолкнули события не лучше и не хуже балтских, львовских, елисаветградских, и почему-то вспомнили в Киевской губернии о человечности и справедливости.
А в Голте, в Кременчуге, в Кракове, в Херсоне эта "человечность" не нужна была, а "справедливость" была лишней, а когда в больницы привозили десятками изнасилованных евреек - куда тогда удалились все эти прекрасные слова?
В Киевскую губернию? Локальная справедливость и местная человечность? "Собрание киевской русской интеллигенции и лице видных общественных деятелей и педагогов вынесло резолюцию протеста по поводу погромов". Балтские покойники, седлецкие жертвы могут успокоиться: в Киеве восторжествовала человечность.
Правда, с маленьким запозданием, правда, только тогда, когда киевской интеллигенции преподнесли определенную цифру убитых - 30 000. Значит, потребовалось тридцать тысяч жертв, чтоб развернулись уста киевской интеллигенции, ибо когда было двадцать - царило молчание, ибо когда было десять, двенадцать, пятнадцать - мы не слыхали о том, что где-то кто-то помнит о человечности и справедливости. 30 тысяч жертв - это приличная плата за резолюцию протеста, это недурной способ для того, чтобы заговорило молчание.
Господа киевские общественные деятели, педагоги, врачи, ученые, журналисты и проч., наверное, прекрасно помнят рассказ о старых тридцати сребрениках, а о новых - тридцати тысячах - с болью, с негодованием и презрением будут рассказывать наши дети. Наши дети о наших жестоких, бесчеловечных днях падения человеческой души и совести.
Андрей Соболь
2
В Одессе Соболь окунулся в литературную жизнь, хотя за два неполных года, проведенных здесь (ноябрь 1919 - начало осени 1921, при отлучке в Москву), писательское вдохновение посещало его не слишком часто. Тем не менее, все-таки посещало, причем подкарауливало в местах, не очень-то для этого предназначенных и приспособленных: так, к соболевскому "творческому стажу" следует присовокупить полгода, проведенные в тюрьме, о чем пойдет речь ниже. В письме к писателю И. А. Новикову от 28 ноября 1920 г., в котором, кстати, указан его одесский адрес (Дерибасовская, 10, кв. 28), Соболь писал:
"В недалеком будущем хочу двинуться в Крым: найти своих. Ведь целый год почти ничего не знаю о них, но раньше января не смогу. Живу нeважно. Порой очень трудно приходится, никак не могу переделать себя, никак не удается перекрутить себя. Грустно часто. И часто тяжко, даже очень. Писать не пишу давно уже, больше году. Кончил год тому назад рассказ большой - я его в Москве читал, в "Задруге" 18. Еще один написал, прошлым летом закончил, но сгорел дотла 19. Конечно, Россия и русская литература не очень пострадали, но меня это здорово ударило. Тем много, а засесть не могу: голова полна другим, мешающим" 20
Могут возразить, что в Одессе Соболь написал свою, по мнению многих, вершинную вещь - повесть "Салон-вагон". Но не станем забывать, что путеводной нитью ему служил сгоревший в Коктебеле первоначальный вариант повести, и в каком-то смысле это была переделка, пусть и по памяти, уже существовавшего текста.
В Одессе Соболь посещал заседания Студенческого литературного кружка в здании Новороссийского университета (ул. Дворянская, 2) 21. Известно также, что он оказался среди учредителей "Южного товарищества писателей" (Н. Осипович, С. и П. Юшкевичи, Г. Шенгели, Д. Тальников, Э. Багрицкий, музыкальный критик проф. И. Я. Полферов, критик Борис Вальбе, поэты Александр Горностаев, Алексей Чичерин, проф. Д. Н. Овсянико-Куликовский и др.). Одной из широко практиковавшихся форм деятельности товарищества были устные журналы. Вот как описывал их содержание современник, присутствовавший на одном из них:
"Мне пришлось быть на некоторых вечерах-сборниках. На одном из них - Семена Юшкевича и Андрея Соболя - небезызвественный журналист Осип Блиц, ныне сторонник пролетарского творчества, упрекал в типичной "интеллигентности", в отсутствии революционности в темах и задачах, предлагал свои темы - революционные. Для вящего примера Блиц ссылался на писателя, который сумел все это сделать - на Ефима Зозулю. Ссылка почтенного журналиста определяет всю суть его выступления, на которые <...> горячо, искренне, пожалуй, даже слишком искренне, отвечал Андрей Соболь, говоря о неумирающих ценностях литературы и человеке.
<...> Значительную, подлинно художественную вещь читал Андрей Соболь <...> свою новую повесть "Бред", повесть о русском заброшенном городке на границе Сибири и Урала, о жуткой русской ярмарке, о любви человеческой, о русском бунтаре - повесть про русский "бред". Отдельные главы повести мне пришлось читать в харьковских газетах досоветского периода - и тогда уже по двум-трем отрывкам видно было, что молодой писатель порадовал нас. В таком духе я высказался в одной из ростовских газет, и я рад, что не ошибся: это произведение, появись оно сейчас, несомненно, заставило бы говорить о себе и напомнило бы нам лучшие времена нашей литературы" 22
Об упомянутой повести "Бред", в которой под анаграмматическим именем Битир Соболь изобразил город Ирбит, славившийся своими ярмарками, лишь ненамного уступавшими по размаху нижегородским, идет речь в его письме писателю В. Г. Лидину, написанном из Одесской тюрьмы и датированном 9 марта 1921 г., которое мы полностью приводим ниже. Причины, по которым Соболь угодил в чекистский застенок, до сих пор остаются во многом неясными. По свидетельству М. Осоргина, в Одессе он с другими литераторами изготовлял мешочки с нафталином для ношения на груди против сыпного тифа; мешочки имели успех, и этой работой многие жили 23. Еще знаю, что Соболь, пользуясь своей прежней революционной близостью к кому-то из высоких большевистских начальников в Одессе, помогал многим арестованным и спас нескольких от "высшей меры наказания" 24.
Последний факт подтверждает и И. Г. Эренбург: в письме от 14 августа 1921 г. редактору берлинской "Новой русской книги" проф. А. С. Ященко он писал:
"P. S. О судьбе Андрея (Ю. М.) Соболя: "Посл<едние> Н<овости>" сообщают, что он был арестован через месяц после прихода большев<иков> в Одессу 25. Но это неверно - осенью 1920 г. он был в Москве и читал во "Дворце Искусств" свой рассказ 26, потом уехал снова в Одессу. Я имел от него письмо в феврале с. г. Приехавший в Москву из Одессы в начале марта журналист Хейфец (сотр<удник> "Воли Народа" и др.) говорил, что Соболь нигде не служит, но пользуется известным уважением, получил даже академический паек и обращался к председателю ЧК Дейчу (бывшему с ним вместе на каторге в Нерчинске) с просьбой о заключенных, хоть и безрезультатно. В письме ко мне Соболь писал, что собирается в Крым. Хотел, чтобы вся заметка оказалась вымыслом" 27
Ошибка "Последних новостей" распространялась, однако, лишь на сроки, а не на самое существо дела: в конце февраля 1921 г. Соболь действительно был арестован, и в то время, к которому относилась заметка в парижской эмигрантской газете, находился за решеткой 28. К сожалению, мы не располагаем текстом его письма, перехваченного чекистами с помощью доносчицы (о чем он поведал в публикуемом ниже письме В. Г. Лидину от 29 мая 1921 г.), но сама по себе соболевская "вина" перед большевистской властью не сводилась, разумеется, к какому-то единственному и конкретному проявлению. Свое общее отношение к ней Соболь не особенно скрывал и открыто называл новых российских реформаторов "революционными постниками и подвижниками", проводящими свои "фарисейско-догматические" социальные опыты 29. Эти определения, правда, извлечены нами из его статьи, опубликованной в "Современном слове" еще при "белых", но год, прожитый в Одессе, с февраля 1920 по февраль 1921, под "железной пятой" большевиков, нежных чувств по отношению к ним ему, судя по всему, не прибавил. Так что, с точки зрения нового режима, арест его был мерой вполне "справедливой" и "оправданной".
Летом 1920 г. в Одессу приезжал Дзержинский, который, как говорится в книге о местных чекистах-палачах, "помог Одесской губЧК решительными действиями разгромить контрреволюционное белогвардейское и петлюровское подполье, ликвидировать гнезда врангелевского и антантовского шпионажа" 30.
С августа 1920 г. председателем Одесской Губчека становится Макс (Мендель) Абелевич Дейч (1885, Двинск-1942?), до этого, в 1918-1919 гг., возглавлявший ЧК в Саратове. Дейч родился в бедной еврейской семье (отец - ломовой извозчик, мать - торговка с лотка на базаре). Как и многие еврейские юноши, свою борьбу с преследующим евреев царским режимом он начал со вступления в Бунд и организации отрядов самообороны, боровшихся против погромных зверств. В 1905 г. в Виленской тюрьме Дейч познакомился с Соболем, который попал туда "за хранение и приобретение огнестрельного оружия для насильственного изменения установленного в России образа правления", как было сказано в приговоре Виленского военно-окружного суда. Их знакомство было продолжено на "колесухе" - строительстве Амурской железной дороги, куда оба угодили. И тот, и другой оттуда бежали - Соболь оказался в Европе, Дейч - в Америке. Впоследствии оба вернулись в Россию: Соболь проник нелегально в 1915 г., Дейч - после Февральской революции, примкнув к большевикам, когда они захватили власть. В апреле 1920 г. он появился в Одессе в качестве "зама" С. Ф. Реденса 31 (другим "замом" был Лев Михайлович Заковский). В августе 1920 г. Реденса отозвали в Харьков, и Дейч занял его место. На этом посту он пробыл до 1922 г., после чего переселился в Москву. Сначала был заместителем начальника экономического отдела ОГПУ, а в 1924 г. оставил чекистскую работу и стал руководить текстильным синдикатом ВСНХ. Занимал должности заместителя наркома легкой промышленности, заместителя председателя Комиссии партконтроля ЦК ВКП (б). Как и положено людям с подобными биографиями, в годы "большого террора" Дейч был репрессирован.
Итак, как пишет Осоргин, "пользуясь своей прежней революционной близостью" к всесильному Дейчу, Соболь ходатайствовал за несчастных жертв "красного террора", пока сам не превратился в одну из них. Валентин Катаев, вкусивший всю прелесть одесской чрезвычайки в бытность Дейча ее председателем, вывел его под именем Макса Маркина в повестях "Уже написан Вертер" и "Трава забвения" 32. Соболь, как известно, также изображен в "Уже написан Вертер", и поскольку стараниями известного одесского краеведа С. З. Лущика сполна раскрыта реально-бытовая подоплека этого образа 33, к нему остается прибавить немногое. Например, упомянутые выше письма Соболя писателю Владимиру Германовичу Лидину (наст. фам. Гомберг 34; 1894-1979), написанные из Одесской тюрьмы.
Письма публикуются по оригиналам, хранящимся в РГАЛИ (Ф. 3102, оп. 1, ? 961) 35. Одесса 9-го марта <1921>. Тюрьма при ЧК.
Дорогой мой, прости уж, что пишу тебе из тюрьмы, но, ей богу, я в этом не виноват. Арестованных нас (С<оциал->Р<еволюционеров> 36 и меньшевиков) человек 30-40 - и Аллах ведает, почему сидим. Ну, ладно - пути Господа Бога неизвестны. Но факт налицо: я сижу, уже более 2-х недель, а когда выпустят - не знаю. Опять общая камера, опять поверка, опять решетка, как будто с тех пор, как я был на каторге, ничего не изменилось 37. А на дворе уже пахнет весной. Устаю я очень от общей камеры, как до этого - от людей. Людей кругом было много, что-то вертелось, но все это шло мимо меня. Слишком я устал за последний год, особенно в последние месяцы, когда пришлось такое пережить - личное, больное. Спасибо за твое письмо, обрадовался я ему вообще, а вдвойне из-за внешних причин. Ты не представляешь себе, как хорошо, когда есть весточка из Москвы.
Ты немного разворотил душу мою, но это ничего. Может быть, ты и прав, но я долго, долго не буду писать. Причин много, а главная - это то, что я сейчас потерял себя. Когда найду? - не знаю. Хотя сейчас, помимо воли своей, все впитываю в себя, как губка.
Не понимаю я одного: даже если пошли слухи по Москве о перемене в моей личной жизни - дает ли это право Илье <Эренбургу> не пересылать мне письма Рах<ели> Саул<овны>, раз ему для этого и вручили 38. Вот, напр<имер>, не знает он, что с того дня, как я узнал, что у Ильи есть письмо жены - я места себе не нахожу. Ах, Илья - много боли он доставил мне. И, главное, не заслужил я. Если бы ты знал, Володя, с каким нетерпением я жду здесь этого письма. Никакой повести "На вокзале" я не писал. Просто один одесский прохвост из одесской газетн<ой> братии, удирая заграницу перед приходом большевиков, увез комплект той газеты, где я писал - и спокойно теперь перепечатывает мои фельетоны. "На вокзале" - это небольшой фельетон 39.
На днях у меня купили мою повесть "Бред" для журнала Пав. Юшкевича и Н. Осиповича 40 - разрешили выпустить 1 № 41. Еще один маленький журнал разрешили поэту Г. Шенгели - и там будут две главы (уцелевшие) из моей сгоревшей повести "Салон-вагон" 42. Этим ставится надолго точка в моей литер<атурной> деят<ельности>. Больше у меня ничего нет - и не надо. Ладно.
Что будет со мной - не знаю и думать не хочу, всякое может быть; могут и долго держать, могут и выслать - к чему тогда голову себе ломать. Настроение пакостное; не из-за тюрьмы - не привыкать стать, но вообще. Не могу себя переделать - и это хуже всего. Видишь ведь, как жизнь складывается - и все из-за того, что не расстался я еще с донкихот<ством>, некоторыми замашками, когда давным-давно уже пора. Как день проходит? - как проходил 11 лет тому назад в Зерентуе. Вот этим все сказано. Несколько новых жутких черт. Милый, пиши мне; адрес тот же. Теперь более чем когда-либо я не хочу терять тебя из виду.
Кланяйся друзьям. Городецким - всей семье мой привет 43. Григ<орий> Бор<исович> 44 меня совсем забыл, но что ж я могу поделать? - хотя это и досадно. Я, во всяком случае, я за собой вины не чувствую. Целую тебя.
Будь здоров - и пиши; если меня вышлют - перешлют; выпустят - значит, получу. Твой А<ндрей>
Я очень рад, что все вы пишете, читаете и т. д. Это хорошо. А то, что я не пишу и не читаю - тоже хорошо. Если не подохну на какой-нибудь захолустной станции от сыпняка или если какой-нибудь кирпич не свалится на голову совершенно неожиданно - то я все-таки кое-что напишу, ибо есть и в голове и в душе, но это будет не так скоро и не так просто начнется это. Пишу тебе, сидя на полу, ибо нар или коек тут не полагается. Зато вшей вдоволь - спим на полу и на полу же, лежа на своем пальто, пишу тебе. Уже темнеет. Кругом разговоры, споры; за окном мама-Одесса, в животе пучит от пайков - тюремного хлеба, под подушкой у меня какая-то книженка Фриче - врите, врите, милый Фриче - нам в окошечко все видно 45. Да хранит тебя Аллах, спи на чистых простынях, не читай Фриче, - целую тебя. Помни, что жду твоих писем. Привет Мовичу 46 - вообще, знакомым оптом и розницу. Сейчас завалюсь спать. Интересно - что ты сейчас в эту минуту делаешь? Может быть, сидишь сейчас в "доме писателя" в кресле 4-х годов, о котором ты упоминаешь? Или у Ник<олая> Арх<иповича> 47 чай пьешь и умные разговоры ведешь? Каждому свое - правда, милый? Дни тянутся слишком медленно. Рож я насмотрелся - уйму! Тут всякой твари по паре: и спекулянты, и бандиты, и преступники по должности, и контры, и сестры милосердия, и портнихи, и врачи, и шарлатаны. Ну, уж совсем темнеет за окном - лягу.
Карточку нашего Союза мне привез знакомый из Москвы. Не ленись - делись со мной литерат<урными> новостями, хотя бы даже домашнего порядка.
Борису и Вере Алек<сеевне> горячий привет 48. Теперь, более чем когда-либо, я понимаю ее боль и ее горе 49.
Из Крыма были знакомые: никто не знает, где Николай. По-моему, он поехал навестить Алешу.
Ну, до сл<едующего> письма.
А<ндрей>
Узнав о том, что Соболь сидит в Одесской чрезвычайке, московские писатели всполошились и бросились искать высоких покровителей изящной словесности, которые в начале 20-х еще наличествовали в правительственных кругах. Об обращении к председателю Моссовета Л.Б. Каменеву (Розенфельду) вспоминал впоследствии Б.К. Зайцев ("Москва"):
"Раз вечером мы выходили с Осоргиным с заседания. Луна хорошо светила. На этом заседании я просил Каменева за "сидевшего" в Одессе писателя Соболя.
Он небрежно спросил:
- Какого Соболя? Который написал роман "Пыль"?
- Да.
- Плохой роман. Пусть посидит.
Я заметил, что он сидит уже семь месяцев 50, неизвестно за что.
- Ну, это много. Постараемся выпустить". 51
Судя по всему, об этой беседе Лидин сoобщил Соболю, реакция которого на помощь друзей была резко негативной. В ответном письме Лидину он писал:
29-го мая <1921> Губ<ернская> тюрьма Одесса
Милый Володя, получил я твое письмо. Рад был ему и огорчило оно меня очень. Рад, что ты жив, здоров и помнишь меня, а огорчен тем, что вы все, желая мне, конечно, добра (в этом я не сомневаюсь), сделали мне больно. Я имею в виду ваше хождение к К<аменеву>. Как это ты, Борис 52, Мов<ич> и Мих<аил> Ан<дреевич> 53 - хотя бы только вы, зная меня, не подумали о том, что мне все это будет более чем неприятно. Я всегда ненавидел "припадать к стопам", тем более мне противно это теперь. Если б это сделали другие, но хоть немного-то вы все знаете меня в этом отношении и знаете, что я могу быть легкомыслен в чем угодно, но только не в этом и, кажется, я это доказал всеми последними годами. Я не Илья <Эренбург> и презираю те цели, к<отор>ые оправдываются всеми средствами. Мне передали, что ты в разговоре с Юдифью Исаак<овной> выразился насчет моего письма, что это "детская выходка". Нет, милый, это, как говорили в Одессе, совсем наоборот. Я это сделал при полной памяти и при здравом уме. Я ни на минуту не сомневался, что после появления его оно станет известным тут, и это я принял во внимание, как и учел все возможности в дальнейшем, но я шел на это, считая это своим долгом, своей обязанностью, не менее чем Боря Город<ецкий> считает своей обязанностью насаждать просвещение, Алеша - авиацию, Георг<ий> Ив<анович> - социалист<ическую> драму 54, Валерий Яков<левич> 55 - принцип коммунизма + эстетику и т. д. И когда председатель местного исполкома, посетив тюрьму, заглянув ко мне в одиночку, изволил в беседе со мной спросить, отказываюсь ли я теперь от того, что писал в письме, так мило и вежливо перехвачен<ном>, благодаря любезности одной москвички (между прочим, и твоей знакомой) - я ответил, что ни от одного слова не отказываюсь. Я не ставлю себе этого в заслугу, как и не горжусь этим, как и не ставил бы себе в заслугу то, что я не ворую 56 или не насилую малолетних - это все так просто и элементарно: я не привык ни подмазываться, ни лизоблюдничать и не пресмыкаться. Вот и все. И это все надо было понять, когда речь идет обо мне и власти. Какая - это неважно. Точно так же я держался у добровольческого коменданта, когда меня вели утром солдаты, как большевистского видного комиссара. По-видимому, наша милая русская интеллигенция забыла о том, что, кроме пайков, жалованья, премиальн<ых> и суточных, существует и еще одна крохотная вещичка, такая маленькая, маленькая - убеждения. Пусть это "мещанство", пусть это "детские игрушки", но я другого мнения. Поэтому я и огорчен и удручен вашим визитом к К<аменеву>. Милый, ты прости за резкость, но в этих вопросах ни брата, ни друга. И если я с тобой так делюсь - то это только доказывает, что я тебя люблю и это непонимание твое и тех, кого назвал - лиц мне далеко не безразличных, - мне делает больно.
Конечно, из этого совсем не следует, что я счастлив тюрьмой, что решетки и запертые двери доставляют мне огромное наслаждение, но - это так же неизбежно, как корь. И если бы ты знал, как дались мне эти три месяца, как безмерно хочется на волю, как порой тяжко чувствовать себя запертым, связанным, отгороженным, но из этого вовсе не следует, что я должен стукаться лбом и просить о снисхождении. И если б ты знал, как обидно за каждый потерянный день, ибо сидеть ведь может каждый дурак, как, впрочем, и посадить может любой умник. Правда, я очень усиленно работаю, но я предпочел бы не писать, но быть на свободе. Я написал пьесу - романтическую сказку, но об этом речь будет, когда мы с тобой увидимся в Москве - хочется верить, что это будет. Сейчас переписываю ее, переделываю. Одно из двух: или написал большую гадость, или настоящую вещь. Середины нет. Готов допустить первое и хочется верить во второе. Для меня эта пьеса - сдвиг, но и новые возможности 57. Ну, встретимся - поговорим. Илья меня не удивил. Так всегда бывает. Возился с Мадоннами, без православия ни на шаг, с архиереями был за панибрата, а кончил как жид: куплей-продажей. Твердил: придет Мессия, а кончил миссией. Туда ему и дорога. Но, ничего, он и там еще раз пять перевернется и кувыркнется 58. Так у меня ничего нового. Бывают дни, когда работаю по 12-14 ч<асов> в сутки, устаю, но эта усталость хорошая, вечерами часто сижу на окне и гляжу, как сумерки ползут, слушаю, как собаки лают, а лают они совсем по-деревенски - тюрьма далеко за городом - поля тянутся, домики крохотные 59. Уже четвертый месяц пошел. Весна для меня пропала: по-видимому, пропадает и лето. Пиши мне, не забывай! Несмотря на разницу в наших взглядах, полагаю, что можем по-прежнему остаться друзьями.
Привет всем. НЕ забывай меня, пиши - мне передадут.
Как твои дела? - пишешь? Много? Что нового в Союзе писателей? Кто что написал? Что в кооперативе "Север<ных> Дней" 60? Что у Городецких? Григорий Борисов<ич>, по-видимому, позабыл меня и разлюбил окончательно?
Обнимаю тебя. Будь здоров и не забывай узника.
Твой Андрей
31-го июля <1921>
Милый Володя, сегодня получил твое письмо от 17 июля и те письма, что ты мне переслал. НЕТ, родной, ты не прав, я не ригорист - я просто не люблю всего того, что достигается при помощи "заднего крыльца". И вот скоро ты убедишься, что я не ргорист, убедишься явственно, что я могу быть и широким и не сектантом. Рад я твоей весточке. Но в плохую минуту она пришла. Я работал усиленно месяца 4, работал по 12-14 часов в сутки, успел уйму (говорю о количестве - ведь мне самому так трудно судить о качестве) - работал с упоением и, благодаря работе, легко переносил многое: и тоску, и некоторые дефекты в питании и многое в таком роде, даже то, что я, непоседа, должен сидеть в четырех стенах. Но вот стали появляться первые вести о голоде - и все полетело к черту 61. И вот уже вторую неделю, как я места себе не нахожу. Теперь немного легче стало: я пришел к одному выводу и понял, где я должен быть. Зная меня, ты можешь понять, что нелегко мне далось все это: ведь многое надо было перебороть, о многом подумать и на многое поднять руку, потому что были и ночи без сна, и дни тяжелых и невеселых раздумий. А если к тому еще прибавить чудовищную духоту и те условия, в которых я - это совсем весело. От каменных стен так и пышет зноем, от каменного пола и то, как от пекла несет. Невкусно, милый, - но все надо испытать и все перенести. Скоро 1/2 года. 1/2 года вычеркнуто из жизни. Правда, я много успел, но знаешь, я, по-видимому, плохой "писательник", ибо за все рассказы в печати я не отдам один маленький рассказ в жизни, хотя ты не должен сомневаться, что литературу я люблю и что в ней для меня почти все. Что успел? Прежде всего, я заново начал и заново написал "Салон-вагон" - тот самый, что сгорел у меня в Крыму. Он получился по размерам вдвое меньше прежнего, но это к лучшему. А затем я написал пьесу. В стихах! Не бойся, не падай в обморок. Эта пьеса мне уже покою не дает года три. Сначала (было время) я ее написал прозой. И увидел, что эта пьеса должна быть в стихах. И я написал ее в стихах - в строгом, определенном размере. И опять увидел, что это не то, не то - чего-то недостает, где-то что-то неладно. И только тут я понял, что, как говорила одна евреечка, "гвоздика". И я написал ее в стихах же, но в корне нарушив все законы стиха, размера, поставив над собой один только закон: ритм, мелодия. И увидел, что я на правильном пути. И понял, что надо дерзать дальше. И вот кончил. В душе и тревога, и радость, не знаю, удалось ли, но в одном уверен: одно из двух - или написал большую дрянь, или подлинную вещь. Пьеса вне времени - романтическая сказка в 3-х действ<иях>. Название - "Единой, тебе". И еще одно знаю, как сценическое произвед<ение> оно удовлетвор<яет> всем запросам театра как такового, каким, по-моему, подлинный театр должен быть.
И как "Сал<он>-ваг<он>", и как "Бред" - все это у меня "в портфеле" - только один Бог знает, когда это выйдет наружу. Вот тебе короткий отчет о моей "литерат<урной> деятельн<ости>". А теперь, когда окончательно успокоюсь, я засяду за новую вещь. А "Салон-вагон" охватывает время от мартовских дней до октября. Рассказ о крушении человеческой души и о том, что Россия <-> загадка, а мы только пальцы на руке Аллаха - и кто виноват, ежели иногда эти пальцы складываются в комбинацию из трех пальцев?
Рад за тебя, что ты все-таки пишешь, хотя видать, что тебя здорово отвлекает действительность, - и меня она бьет. И всегда я помню фразу одного иностранца, посетив<шего> Питер в 18 веке<:> "камыш там всегда мокр, а сердца людей всегда сухи". Вот эту сухость я никогда не приму и всегда буду против нее, чем бы мне это ни грозило. Вот потому сегодня насчет голода я не могу быть ни сектантом, ни доктринером.
Что же ты умолчал о том, кто издает твою книжечку "Полынь" 62 - ведь это меня здорово интересует. Скажи, милый, откровенно, не боясь меня огорчить, как понять отношение Григ<ория> Бор<исовича> ко мне? Чем объяснить его перемену ко мне? В чем я перед ним провинился? А что он изменился - это ясно: в такую тяжелую для меня пору, как сейчас, он даже двух слов не написал мне, даже привета не послал. Меня это очень интересует - так что, пожалуйста, объясни мне, в чем дело, почему. Я за собой никакой вины не чувствую, и для меня Григ<орий> Бор<исович> по-прежнему тот же - но мне больно, что он так изменился, и я даже не знаю, почему.
Обидно за Алешу. Не везет ему. Случайно я прочел в москов<ских> "Известиях" о его чтении пьесы - и порадовался за него, а вот ты пишешь, что вещь дрянь - и это грустно. Вашу лавку приветствую. Надеюсь, если судьба улыбнется, и я увижу Москву, что Вы меня примите к себе - хотя, впрочем, бог вас всех знает!
Володенька, я не понял, о какой это старой знакомой Евг. Ал., что произвела на тебя плохое впечатление, ты пишешь? Объясни, милый! Вообще, не забывай меня. Ведь твои письма хоть на час уводят, а то ведь очень, очень грустно и тяжело - и только когда даешь себе обет не поддаваться, не раскисать, можешь столько месяцев терпеть. Иногда в лунные ночи сил нет. Тишина ночью мертвая, что за окном - не видишь, слышишь только, как собаки лают по-деревенски, а тогда чудится, это вот близко поля, костер горит, светло и хорошо на берегу реки. Ну, ладно - брошу об этом, ибо даже в письмах нельзя, нельзя раскисать, а то сил не будет. Тоска по книге хорошей безмерная. Читаешь ту дрянь, к<отор>ая изредка попадает.
Кланяйся знакомым. НЕ забывай меня, обязательно напиши о Григ<ории> Бор<исовиче>, о "Полыни" и вообще поделись со мной литерат<урными> новостями.
А тебя обнимаю, родной.
Твой А<ндрей>
P. S. Письма, что ты мне переслал - это от мамы и брата. Они в Бердянске. Но объясни мне, где они все время лежали, ибо письма от 17-го апреля. А тебе большое спасибо, родной, что переслал мне.
В конце августа 1921 г. Соболь был освобожден 63 и отправился в Москву. 6 октября 1921 г. В. Ф. Ходасевич писал тогдашней своей жене А. И. Ходасевич: "Был у Лидина. Видел Матусевича и Соболя, проявивших верх почтительности. Все эти таланты тебе низко кланяются" 64.
В жизни Соболя наступила новая эпоха, но это уже предмет для другого рассказа.
