מוריה
Альманах "МОРИЯ" № 8 (2007 г.)
Александр Дорошенко
ЛЕВ В ГОРОДЕ
О, если б и меня!
Я могу заметить, разглядеть и подобрать слова.
Лев это создает. И потом то, что он положил на полотно холста, каменное и настоящее, оно перенимает что-то у художника и включает эти новые черты в свою жизнь.
Он создает и формирует, я описываю и подбираю слова. Мне тяжелей. Строитель пользуется камнем и мастерком, Лев эти же формы лепит из вязкости красок, я - пытаюсь рассмотреть и понять.
"И увидел Б-г, что это хорошо!". Сначала Он рассмотрел; Тору Он надиктовал Моисею в безысходности, - видят не все, прочесть проще…
Это предисловие должны были подписать оба автора, но Льва Межберга не стало. Он скончался 17 июля 2007 г. в своем доме, в Карраре. Лев Межберг (Lev Meshberg) был прекрасным художником. Он эмигрировал в 1973 г. из родной Одессы. Жил и работал в Нью-Йорке, Париже и Карраре. Он видел, понимал и рисовал мир, и называл себя Гражданином Мира, но никогда не забывал свой родной город. Ему пришлось нелегко, пока он не был признан на Западе, заняв в мировой элите достойное место.
Это место теперь за ним навсегда!
В этом, подготовленном к изданию альбоме-книге представлены работы Люсика1, как ласково называли его друзья, посвященные любимому городу, о котором он думал и который рисовал всю жизнь, до последних своих дней.
Я познакомился со Львом за несколько лет до его ухода, он был тогда в Одессе с выставкой своих работ. Поводом для нашего знакомства стала моя книга, поэма "Мой Город". Она понравилась Люсику, и он предложил мне иллюстрировать ее репродукциями своих живописных работ о Городе. А Город он рисовал всю жизнь, где бы ни был. Это видно из отобранных им самим картин, предназначенных для включения в книгу о нашем общем Городе, нашей любимой и единственной родине.
Муза истории истерична и склонна к подтасовкам. В этой книге речь идет о главном в прошедших временах - о нас, о времени, в котором мы жили в нашем солнечном Городе. Это была особая, ни на что не похожая и неповторимая жизнь: по ее внешним условиям - стране и режиму и по внутренним проявлениям - людям.
Мы свидетели самого страшного в истории людей века, или времени, если уйти от круглых и неверных определений. Он вместил Революцию, обе Мировые и нашу Гражданскую войны, неисчислимые бедствия, голод, разорение и океан страха. Нет народа, пережившего такое, и не может быть другого народа, который, такое пережив, сохранил бы живую душу, надежду и упование.
Судьба даровала нам странный, выпавший в сердце века промежуток: позади остались все ужасы столетия, впереди пришлось на нашу жизнь его единственное, относительно тихое время. И судьба дала нам возможность вырасти и состояться в этом спокойном времени. Но за плечами, в том месте, на которое пришлось наше рождение, осталась зола и под ней тлел огонь, и он обжигал неосторожно прикоснувшегося. А все годы нашей жизни шла неутихающая война режима с врагом внутренним - с нами.
Странно, при таких условиях мы выросли счастливыми и спокойными. В детстве было вдоволь хлеба, но ровно столько, чтобы запомнить - его много и не надо. Нас окружало все многоцветие живых красок мира, а вовсе не яркость рекламных огней. И судьба задержала с приходом в наши дома одноглазого циклопа - телевизора, дав нам научиться читать и распознавать подлинный и живой мир.
Дав нам состояться людьми в стране кровавых и обескровленных марионеток, играющих в пьесе абсурда, судьба чего-то от нас, выросших, выращенных ею, ожидала. А мы решили малое время порадоваться дарованным счастьем жить. За всех измученных предков и, как теперь очевидно, за все будущие потерянные поколения на нашей многострадальной земле.
Быть сытым и потому равнодушным от чрезмерной сытости плохо, быть голодным и потому равнодушным от крайнего истощения тоже: Господу нужен был в эти годы народ на земле в меру накормленный и одетый, но не утративший возможность слышать и сочувствовать услышанному. Мы были таким народом некоторое время, пока беды не сломили нас, рассеяв по пространствам земли.
Веничка Ерофеев мечтал о стране, где нет места подвигу. Мы устали слышать о подвигах, нам просто хотелось жить… Хотелось разглядеть и понять мир.
В этой книге нет сиюминутности впечатлений, нет политических и иных реальностей, нет шума и суеты, но только любовь к людям и родной земле, и еще благодарность за дарованную жизнь. Здесь представлены два параллельных взгляда на наш Город, выполненных кистью и пером.
Главное - с любовью!
28.09.2005
Carrara
Дорогой Саша!
Посылаю Вам подборку моих работ с 1945 года по 2004 год об Одессе. Когда Вы будете печатать, то обратите внимание на резкость. Работы несколько затемнены, я сделал это специально, снимая их на штативе, Вы при печатании можете сделать светлей. Я снимал при большой выдержке, все на Ваше усмотрение. Выбирайте лучший вариант, но это касается не всех работ, Вы сами почувствуете, что хорошо, так и оставьте. Если получилось плохо (я первый раз снимал цифровым аппаратом), я могу повторить, но сейчас это для меня очень сложно, потому что я перенес три операции на глазах и насилу сделал этот диск, так что не взыщите. Выставка в S. F. прошла удачно 2. Теперь я в Италии под небом Торквато Тассо. Я Вам желаю удачи, здоровья, Вам и всей семье. Названия работ на копиях можете менять на Ваше усмотрение 3. Может получиться хорошее издание
Ваш Лев
ВОРОНЦОВСКИЙ ПЕРЕУЛОК
Л. Межберг. "Воронцовский переулок"
Дугообразна линия Воронцовского переулка (Краснофлотского, Екатерининского) и в самом его конце, перед Бульваром, она ломается прямым углом. Он кривоколенный, узкий, и поэтому лишен деревьев. Но его дворы полны зеленых крон, внутренние садики есть в этих дворах, они имеют ограду, а в ней колодец и в центре стройная ваза. Начинается переулок многоколонным гулко-коридорным дворцом барона Маса (архитектор Ф. Моранди, 1849). Слева идут арки конюшенного двора (там внутри, чуть вправо, на внешней стене, сохранилось кованое кольцо - коновязь). В переулке много высоких дворцовых арок над проездами и в арках кованные дугами решетки. Если идти переулком от Воронцовского дворца, по правую руку, в самом начале переулка, есть тайный петляющий ход, и можно, при нужде, мгновением сбежать в самую глубину Военного спуска. И загадочный дом там есть под № 4-м - стоит сохранившаяся многоэтажная фасадная стена, в окнах горит свет, сквозь занавеси видны тени людей, но за этим фасадом пустота, куда-то и навсегда исчез дом. И кажутся окна этого дома фрагментами меняющейся сцены в театре теней и абсурда, где в отсутствующем пространстве что-то разыгрывают тени давно пропавших людей, о чем-то спорят, жестикулируют, заламывают руки жестами удивления и любви…
Он странный и обольстительный переулок, завернешь в него и он тебя закрутит, поведет по косой дуге, отстранит Город, - нам совсем немногое нужно, чтобы почувствовать себя на улицах Амстердама, - совсем капельку - и вот мы уже позабыли, где на самом деле живем, так хорошо и легко на душе, так загадочно…
АПТЕКА-УЛИЦА-ФОНАРЬ
Дом Либмана. Дом Русова. Аптека Гаевского
Дом Либмана на углу Преображенской и Садовой по честному принадлежит Дерибасовской. Я не ошибся в психологической своей оценке - адрес на дореволюционной афишке звучит так: "Кондитерская Б. Либмана, угол Дерибасовской и Преображенской улиц, против Соборной площади в собственном доме". Его проектировал одессит, немец Э. Мэснер, для одессита и немца Макса Либмана. В первом угловом этаже была кондитерская ("кондитерское, конфектное и булочное заведение") - с лучшей в Городе французской сдобной булочкою, там можно было выпить утренний кофе. Маленькая, белого фарфора и саксонской его тонкости чашечка, темная глубина кофейного омута со светло-коричневым ободком по краю, раскаленной температуры, как легко она помещается в ладонях, как согревает душу, - как опасно заглядывать в дымящуюся кофейную глубину…
Л. Межберг.
"Дерибасовская, когда родились мои родители"
Крытая тентом и застекленная веранда выходила на Садовую ("Прекрасно устроенные помещения с большой верандой и отдельными бильярдными комнатами. Освещение везде электрическое"). По сторонам углового входа, удерживаясь кончиком чешуйчатого хвоста о стены, крылатые девушки, то ли русалки, то ли наяды, то ли нимфы, но возможно, что и сирены, столетие бессменно несут в высоко вскинутых руках световые шары. Бог с ним, с их именами, но такие руки, такой нежности очертаний, такой хрупкости… Ах, и мне светили они в давно прошедших ночах, и свет их и сегодня согревает мне душу!
В высоте над Городом парит невесомый двухэтажный угловой эркер, воткнут в небо шпиль с флюгером, и какие-то одинокие женщины смотрят с опасной крутизны карниза во все стороны света, кого-то высматривая, чему-то упрямо веря, что придет и наступит…
На старой открытке начала века виден этот угол дома Либмана, часть кофейной веранды, обставленной деревцами в кадках, извозчик, ожидающий седока (у смирной хорошенькой лошадки ножки в беленьких "носочках"), те же крылатые девушки, только они моложе, а в основании полуколонок у входа те же упитанные ангелочки. И много на этом перекрестке людей, этот угол всегда был оживлен людьми, как и сегодня. Так все знакомо на этом старом снимке, - вот выбежать сейчас с собакой и через десять минут на них посмотреть, заговорить, взять за руку, сесть в пролетку, сказать: "На Пушкинскую, шагом, не торопясь", - и под трудолюбивый перестук копыт въехать в эту неведомую жизнь, притворяясь своим, всматриваясь "из-за плеч", пытаясь в толпе отыскать уцелевшие знакомые лица… Таким ясным солнечным утром наверняка кого-нибудь встречу, давно не виденного, тормозну пролетку, перекинусь несколькими словами, как работа, как дети… И на прощание мы скажем друг другу: "Увидимся!".
Сейчас, гуляя с собакой поздно ночью, я увидел фигуру женщины на крыше дома Либмана. Она стояла там на самом козырьке крыши, еще придерживаясь рукой за боковину углового купола, и готовилась броситься вниз со страшной высоты дома. Она так отчетливо видна была на фоне прозрачно-синего ночного неба, читались даже самые мелкие складки ее длинного платья, колеблемого ночным ветерком, который там, на крыше, был, конечно, сильнее, чем внизу улицы. У меня горло перехватило и не стало воздуха закричать, остановить ее. И когда спазм отпустил, я опомнился, - она была каменной и вот уже столетие там стояла, глядя с высоты на Город, каждый день на каждого из нас, бегущего муравьем вдоль улиц, утром туда, вечером обратно. Зачем, к чему этот бег!?
ТИРАСПОЛЬСКАЯ ПЛОЩАДЬ
Треугольная Тираспольская площадь. Ее сердцевинная площадка в развилке 4 улиц была когда-то обнесена оградой и полна ветвей и листьев. Это был миниатюрный садик. Когда пустили трамвай, в центре площади появилась трамвайная станция бельгийской, как и сами трамваи, постройки, а до нее там находилась станция конки. На старой фотографии от угла Тираспольской и Нежинской рядом стоят трамвайчик и конка. Конка изящна, у нее вертикали ребер, на которых дугой выгнулась легкая крыша, подножка сплошная и идет вдоль всего вагончика, вагончик конки - как изделие ювелира. А трамвайчик плотно сбитый, одиночный, с удивленными и, как и у лошадок конки, чуть печальными глазами-окнами, - он как майский трудолюбивый жук, только красного цвета. Он номер 15-й, как и сегодня на этой линии и остановился на повороте на Нежинскую. Если бы сегодня он, такой, подъехал к остановке на Тираспольской площади, никто бы особенно не удивился, разве тому, что целы в нем все окна и чист пол…
Л. Межберг. "Тираспольская площадь"
Конка была нам соразмерна, в одну-две лошадиные силы, и можно было каждую из этих сил погладить по голове, заглянуть в ее печальные глаза. Перестук ее копыт нам был близок, но натужный звук ускоряющегося трамвая и скрип его поворачивающихся колес калечит уличное пространство и нашу душу! Не знаю, с какой целью убрали с площади эту трамвайную станцию, но теперь она вновь пуста, с той разницей, что и гола, никто не стал восстанавливать зеленый сад, просто осталось голое опустевшее место…
В развилке Нежинской и Тираспольской улиц стоит позабытый судьбой Дворец. Строил его в 1834 году Г. И. Торичелли и это здание - лучшее из созданного архитектором. Анфилады дворцовых залов, многоколонная полуротонда во дворе (как у старой Биржи и многих дворцов у Приморского бульвара). Второй этаж и сейчас роскошен и параден. И вся лепнина стоит, и никто ее не укреплял в последнюю сотню лет, так надежно сделали. Высокий карниз весь, как тогда любили, в балясинах, летят по широкому фризу ангелочки, парочками, и несут гирлянды цветов, упорно держат они эти торжественные гирлянды в надежде, что снизу эту красоту наконец-то заметят, бросятся спасать. Не заметят, как уже столетие не замечали, еще родители их разучились видеть, кому же было научить этому видению детей? На Тираспольскую улицу глядят два великолепных арочных дворцовых окна. Такие окна не могут, не должны выходить на задворки…
Видимо, в этом месте самого что ни на есть городского центра с давнишних времен пробовали строить Центр - тогда, в 1834, - и затем в самом начале века прошедшего, когда к Дворцу вплотную поставили двух высоченных красавцев в русском модерне вдоль Нежинской, так наметив направление пути. И остановились…
А вокруг страшная мерзость запустения, влево-вправо и в глубину. Выбиты стекла в первом дворцовом этаже и заколочены досками, может быть со времен войны? Приколочена ржавая охранительная доска на стену Дворца, но некому больше его охранять, а обязалось государство, которого не стало. Такой дворец привести в порядок, водить бы к нему экскурсантов…
