&
מוריה

Альманах "МОРИЯ" № 7 (2007 г.)

Владимир Хазан

ПИНХАС РУТЕНБЕРГ, ОДЕССА, 1919 ГОД

ПАРИЖСКАЯ ЭМИГРАНТСКАЯ ГАЗЕТА О СОБЫТИЯХ В ОДЕССЕ

В издававшейся в Париже В. Л. Бурцевым, известным «охотником за провокаторами», газете «Общее дело» (1919, № 58, 28 сентября) было напечатано «Письмо в редакцию». Вот его полный текст: Глубокоуважаемый Владимир Львович, Прошу Вас поместить в ближайшем номере «Общего дела» следующее:
Мне сообщили, что Дмитрий Федорович Андро приехал в Париж и вступил в деловые сношения с представителями русской власти. Я работал с г. Андро в Совете обороны Одессы (пред эвакуацией ее французами) и считаю своим долгом заявить, что
1) он «не отсчитался» в казенных деньгах, бывших у него в качестве Волынского губернского старосты при гетмане Скоропадском;
2) он присвоил казенные деньги при эвакуации Одессы;
3) на казенные деньги он скупил пред эвакуацией Одессы валюты и торговал ею на пароходе «Кавказ» среди одесских беженцев;
4) Он организовал фиктивную экспедицию в славянские земли и получил для нее значительные казенные средства от генерала Шварца.

Не касаюсь покуда темной истории организованного г. Андро в Одессе переворота и неудавшегося краевого Одесского правительства, организации им в Константинополе кампании доносов английскому и французскому командованиям против лиц, мешавших ему грабить казенные деньги, организации в Константинополе наемных убийц для уничтожения опасных для него лиц, его отъезда из Константинополя в качестве «польского» беженца и пр. Генерал Андро в Париже. Заявление мое наверное он прочтет и может привлечь меня к любому суду, которому докажу сказанное выше документами и свидетельскими показаниями. Так как я должен уехать из Франции, г. Андро должен вызвать меня в суд не позже 5-го октября с.г.

Считаю необходимым, чтобы русские власти в Париже сами назначили следствие по этому делу, пользуясь присутствием здесь г. Андро и многих беженцев из Одессы, знающих его и его деятельность.

Автор этого письма — Пинхас (Петр) Моисеевич Рутенберг (1879-1942), личность известная и примечательная во многих отношениях. Член партии эсеров, революционер-террорист, ставший прототипом главного героя в повести Л. Андреева «Тьма» (свою историю, ставшую литературным сюжетом, он сам же Андрееву и поведал), наиболее заметный след в истории России Рутенберг оставил благодаря участию в «деле попа Гапона». 9 января 1905 года, вошедшее в мировую историческую хронику как «кровавое воскресенье», он вытащил Гапона из-под пуль (возглавляемое тем народное шествие с петицией к царю было, как известно, встречено ружейными залпами солдат), затем помог ему бежать за границу, а убедившись в том, что имеет дело с провокатором, руководил его казнью. Во второй половине своей жизни, покинув Россию и осев в Палестине, Рутенберг стал инициатором и руководителем проекта ее электрификации. Какое-то время (с сентября 1929 по февраль 1931 и с сентября 1939 по август 1940) даже возглавлял еврейский ишув (поселение; группа, проживающая в данной местности, община), т.е. по существу являлся одним из самых влиятельных людей, имевшим непосредственное отношение к происходившим здесь социальнополитическим и экономическим процессам и событиям. Однако в данном случае речь идет не о громких террористических или сионистских деяниях Рутенберга, а о достаточно кратком по времени, но насыщенном бурными событиями одесском эпизоде из его жизни эпохи Гражданской войны¹. Этот период, который в рутенберговской биографии вообще-то плохо задокументирован², тем не менее уже привлек внимание исследователей³. А. Рогачевский, автор, крайне содержательной статьи, со ссылкой на соответствующие источники, выстраивает хронологическую канву пребывания Рутенберга в Одессе, который появился здесь «...не позднее 1 февраля 1919 ⁴; <…> в качестве советника по вопросам продовольствия вошел в сформированный французскими союзническими войсками 23 марта Комитет обороны и продовольствия⁵ <…>; <…> в ночь со 2 на 3 апреля присутствовал при встрече представителей одесского Совета рабочих депутатов с французским командованием, на которой были оговорены условия перехода власти в городе от французов к большевикам <…>; 3 апреля от имени Комитета обороны на совместном заседании совета старейшин Городской думы, делегатов Совета профсоюзов и членов Городской управы объявил об эвакуации французских войск из Одессы <…>; а через несколько дней, вместе с Комитетом благополучно эвакуировался на о. Халки на пароходе «Кавказ» <…>»⁶.

Среди прочего не обходит А. Рогачевский вниманием и столкновение Рутенберга с другим членом Совета обороны Одесского района — генералом Д. Ф. Андро. Он обильно цитирует приведенное выше рутенберговское письмо, равно как и ответ его оппонента, который мы полностью перепечатываем ниже. Целью настоящего очерка является расширить представление об этом конфликте и познакомить читателя с имеющими к нему непосредственное отношение новыми материалами, которые были недавно обнаружены нами в израильском архиве Рутенберга (в дальнейшем АР).

Перед тем как привести упомянутое письмо-опровержение, несколько слов об его авторе. Дмитрий Федорович Андро (1866-?) то ли был на самом деле, то ли ловко выдавал себя за внука (от побочного сына) француза-эмигранта графа Александра Федоровича де Ланжерона, новороссийского генерала, строителя и градоначальника Одессы. Зная авантюристический характер Андро, современники этой легенде, как кажется, не особенно доверяли ⁷. Крупный помещик, предводитель дворянства Волынской губернии и член I Государственной думы, Андро представлял националистические украинские круги. Он был участником знаменитого съезда «хлеборобов», избравшего П. П. Скоропадского гетманом Украины, который, в свою очередь, назначил его старостой Волынской губернии. 14 марта 1919 Г. Андро стал помощником по гражданским делам генерала д’Ансельма⁸, штаб которого был расквартирован в Одессе. Ему было поручено сформировать Одесское краевое правительство. Не один Рутенберг считал Андро опасным авантюристом. В. Г. Короленко писал о нем в своем дневнике (запись от 17-29 апреля 1919) буквально следующее:

23 апреля вечером приехала Дуня из Одессы. Рассказывает о безобразиях, которые происходили в Одессе при добровольцах и союзниках. В Одессу съехалось все денежное и, наряду с большой нуждой, царит безумная роскошь. Тут собрались реакционеры со всей России <…> Большим влиянием на союзников пользовался МеллерЗакомельский, который рекомендовал Андро — с прибавкой теперь де-Лянжерон. Это более чем сомнительный господин (был у нас в Полт<авской> губ<ернии> и представлял собой для союзников объединенную против большевиков Россию!) К союзному командованию ездила делегация с представлением о неудобстве такого представительства. Ответ: «Меллер-Закомельский уверяет, что на имени Андро сойдутся все партии». Сойдутся ли они на самом Меллере-Закомельском — большой вопрос ⁹.

Основная масса общественности испытывала к Андро глухое недоверие. Это заставило генерала д’Ансельма отказаться от своего первоначального плана возложить на него формирование правительственного кабинета, но сразу же отменить уже обнародованное назначение Андро членом Совета обороны он счел неудобным. Вопрос на несколько дней повис в воздухе, а недолгое время спустя, всего через две недели, 2 апреля, уже была объявлена эвакуация Одессы.

Итак, возвращаясь в Париж, генерал Андро писал в той же газете, отвечая на выдвинутые против него Рутенбергом обвинения:

Милостивый государь Владимир Львович, В № 58 от 28 сентября редактируемой Вами газеты «Общее дело» помещено письмо П. Рутенберга, направленное лично против меня.

Не останавливаясь на побуждениях, которые руководили П. Рутенбергом и которые совершенно ясны не только для меня, но и для всех, кто хотя немного знаком с действительным положением вещей, я считаю необходимым заявить, что только два факта из всего письма соответствуют действительности, а именно, что я приехал в Париж и что я, к сожалению, под давлением непреоборимых обстоятельств и влияний, был вынужден некоторое время «работать» вместе с П. Рутенбергом в Совете обороны Одессы. Все остальное, от начала до конца, является самой злостной люжью. П. Рутенберг, помещая это письмо в Париже и даже указывая срок — 5 октября, рассчитал верно. Он отлично учел то обстоятельство, что мы находимся не в России, учел он также и все особенности переживаемого нами времени.

Не находя возможным входить в какие бы то ни было подробности на столбцах газеты, издающейся в Париже и не считая себя в праве предпринимать здесь какие-либо шаги, я тем не менее считаю необходимым осветить редакции все факты, для чего, по возможности в самом непродолжительном времени, мною будут присланы в редакцию копии с документальных данных, которые будут достаточны, чтобы осветить ценность и действительную сущность сделанного на меня доноса.

Кроме того, П. Рутенберг будет привлечен к ответственности, но не перед «любым судом», а перед судом, к которому я только и могу обратиться, т.е. Русским Судом. Прошу Вас, милостивый государь, не отказать поместить настоящее письмо в ближайшем № «Общего дела» и принять уверения в совершенном моем к Вам уважении.
Дм. Андро.
Париж, 28 сентября 1919 г. Никаких новых материалов, относящихся к этому инциденту, ни на страницах «Общего дела», ни, насколько нам известно, в каких-либо других органах эмигрантской печати, в дальнейшем не появлялось.

П. Рутенберг докладывает Ж. Клемансо В АР сохранился текст доклада, написанный Рутенбергом как членом Совета обороны Одесского района. Названный «О положении занятой союзными войсками Одессы и условиях ее эвакуации», он был предназначен для премьер-министра Франции Ж. Клемансо (в допереводной машинописной копии на русском языке, оставшейся у Рутенберга, имеется надпись, сделанная его рукой: «Представлен 4/6/<1>919 генералу Мордаку¹⁰ для предст<авления> Предс<едателю> Сов<ета> Мин<инстров> Клемансо»).

Основное содержание доклада сводилось к следующему. Рутенберг стремился представить максимально ясную и бескомпромиссно- полную картину того беспредела и хаоса, которые ему пришлось наблюдать в Одессе 1919 года: «Безумно растущая дороговизна¹¹, голод¹² холод¹³, мрак¹⁴, мор¹⁵, взяточничество¹⁶, грабежи, налеты, убийства, бессудные казни¹⁷, смертельная жуть по ночам, отсутствие элементарной безопасности жизни даже днем», — говорилось в докладе. И далее речь шла не просто о бездействии властей, но и о тех темных преступлениях, в которых они прямым или косвенным образом оказались замешаны:

Рядом вакханалия спекулянтов, открыто и беспрепятственно творящих злое дело свое¹⁸. Всех марок бандиты, переполняющие первоклассные рестораны и притоны, сорящие деньгами, назойливо-шумливо празднующие, веселящиеся, распутничающие и насильничающие на глазах у бессильной, скомпрометированной власти, подозреваемой в соучастии даже с простыми налетчиками.

Все это на фоне победоносной союзнической эскадры на одесском рейде и среди занявших город французских офицеров и солдат, сытых, хорошо одетых, ничем не занятых и ничего, по непонятным никому причинам, не делающих, чтобы обезопасить и обличить элементарное существование агонизирующего русского дружественного города. А на занятой союзниками (и Добров<ольческой> армией) территории Юга России имелось все: и хлеб¹⁹, и топливо, и сырье, фабрики, заводы, лучшие железные дороги, водный транспорт и возможность сношения и получения недостающего из-за границы.

То, что писал Рутенберг французскому премьеру о французском же военном контингенте, посланном оказать помощь союзной державе, в определенном смысле имело не лишенный горьковатого привкуса разоблачительный характер. Рутенберг был искренне убежден, что в Гражданской войне Россию могла спасти только внешняя сила. «Рассчитывать в этой борьбе на одних русских, находящихся в патологическом состоянии государственного развала, гражданской войны и слепого взаимного озлобления, невозможно. Инициатива и первоначальное руководство неизбежно должны были принадлежать союзному командованию», — решительно утверждалось в меморандуме. Увы, союзные войска, сами по себе деморализованные и дезориентированные, к тому же в пух и в прах распропагандированные большевиками, не сумели заполнить вакуум власти; военная кампания на Юге России оказалась цепью упущенных возможностей и горьких просчетов. Причину этого Рутенберг видел в том, что Франция послала «в Россию людей государственно некомпетентных, и результаты получились фатально катастрофическими».

Однако автор доклада не столько задним числом разоблачал военную и политическую недальновидность и нерешительность тех, кто принимал ответственные решения, приведшие к военному краху и эвакуации союзных войск из Одессы, сколько анализировал причины этого. Главную из них он видел в том, что нелепость и бездарность действий антибольшевистских сил, дали неотразимое преимущество большевикам, в которых население Юга России увидело подлинных освободителей и восстановителей нарушенного порядка жизни. Прямую вину за это он возлагал на людей, стараниями которых сложилось такое парадоксальное положение, когда защита России от диктатуры советов автоматически превращалась в поддержку всевозможного преступного сброда. Французы, говорилось в докладе, «...не хотели сражаться против большевиков, ибо в обстановке Одессы это означало защищать преступников-спекулянтов и бандитов против исстрадавшего народа, состояние которого французские солдаты видели собственными глазами». Кроме того, французское командование в Одессе, с особым нажимом отмечал Рутенберг, «подпадало случайному влиянию случайных людей, не всегда лучших и самых добросовестных». И вот здесь-то и появляется в докладе фигура Андро, которому «поручалось составить новое краевое одесское правительство, под именем Совета обороны».

Генерал Д’Ансельм почему-то был убежден, — писал в своем докладе Рутенберг, подробно освещая одну из роковых ошибок французского командования, — что именно эта власть всех удовлетворит. Но согласился никого больше из представителей «хлеборобов» не назначать, а Андро в виду опубликованного уже приказа о его назначении обещал удалить через 5-6 дней. Но обещание это не было выполнено.

В Совете обороны, куда Рутенберг вошел вместе с Андро, на него были возложены вопросы торговли, промышленности, продовольственного обеспечения и труда. Со свойственной его характеру неукротимой энергией и деловитостью Рутенберг сразу же развернул на этом посту кипучую деятельность: в Мариуполь было послано за углем 14 пароходов, 3 наливные суда отправились в Батум за нефтью; из состояния простоя были выведены два крупных одесских завода по производству земледельческих орудий, которые могли обеспечить работой и, стало быть, накормить до десяти тысяч рабочих, а вместе с их семьями до пятидесяти тысяч — цифра, если иметь в виду реальную антибольшевистскую переориентацию населения, совсем не маленькая. В рабочих кварталах открылось несколько столовых для неимущих. К пасхе были приготовлены пайки для населения: керосин, обувь, кофе, чай, — распределение назначили на 7 апреля 1919 г. Вся эта работа разворачивалась на фоне оптимистических ожиданий хлеба, который должен был со дня на день поступить от союзных правительств: в телеграмме, полученной за подписью Клемансо, говорилось о том, что Одесса будет обеспечена продовольствием из расчета миллиона мирного населения, не считая военных. Прибытие обещанной продовольственной помощи, однако, запаздывало. Во время этой напряженной и безусловно успешной работы, — писал Рутенберг в своем докладе Клемансо, — выяснилось, однако, что получение обещанного генералом Франше д’Еспере²⁰ заграничного хлеба, по непонятным для меня причинам, затягивалось. Мне известно было, что в Констанце и в Константинополе или вблизи его имелись большие количества американского хлеба. Были посланы телеграммы генералу Бертелло, генералу Франше д’Еспере, американскому уполномоченному в Турции, Г. Гуверу в Париж о критическом положении Одессы и неотложности присылки хлеба. Я требовал немедленно хоть 5000 тонн, за которые согласился платить сахаром (из бывших в моем распоряжении сравнительно небольших запасов). Удовлетворить население одними сапогами и мануфактурой невозможно было. Сдача Очакова и систематическое отступление союзников перед ничтожными большевистскими силами на Одесском фронте ободрили большевиков в городе и усилили их агитацию. Вполне успешную при голоде. На таком напряженном физически и морально фоне и вспыхнул конфликт Рутенберга и Андро.

П. Рутенберг и Д. Андро: новые подробности инцидента

Рутенберг, которому было предложено войти в Совет обороны (предложение от лица д’Ансельма сделал начальник штаба союзных войск полковник А. Фрейденберг²¹), как он пишет все в том же докладе Клемансо, выдвинул некоторые условия:

1. Во избежание вредных конфликтов с Добровольч<еской> армией согласия их на мое вступление в Совет обороны;
2. Удовлетворить категорическое требование демократических слоев населения об удалении Андро;
3. Срочно доставить из-за границы несколько тысяч тонн хлеба;
4. Решительное наступление против большевиков и продвижение за реку Буг для освобождения ближайшего к Одессе района, располагающего запасами хлеба.

Фрейденберг согласился на все эти условия, исключая лишь одно, возможно, нравственно и психологически для Рутенберга наиболее важное: немедленно решить вопрос о присутствии Андро в Совете обороны, которое в глазах большинства компрометировало сами идеалы борьбы с большевиками.

В чем же конкретно обвинял Рутенберг Андро? Эти обвинения он подробно изложил в «Дополнении к моему письму об Андро», также сохранившемся в АР. «Дополнение» было написано после того, как «Общее дело» опубликовало текст опровержения Андро, и конкретизировало те положения первоначального обвинительного письма Рутенберга, которые могли быть восприняты читателями как голосовные и бездоказательные.

Разъясняя суть обвинений в адрес Андро, Рутенберг писал:

1) Относительно того, что г. Андро не отсчитался в бывших у него как у губерниального старосты деньгах, официально заявил в заседании Ликвидационной комиссии Совета обороны 15 мая (в Константинополе) член комиссии, государственный контролер К. Я. Ильяшенко²². Заявление его имеется в журнале заседания²³. Я тогда об этом впервые узнал. К. Я. Ильяшенко упомянул и сумму денег. Насколько помню, 12 миллионов рублей ²⁴.

Ликвидационная комиссия, о которой пишет Рутенберг, состояла из него самого, В. И. Гурко²⁵ и К.Я. Ильяшенко; бывший генералгубернатор Одессы Алексей Владимирович фон Шварц (1874-1952), который тоже должен был присутствовать, на заседание не явился²⁶. До этого комиссия заседала дважды — 18 и 21 апреля, на обоих заседаниях генерал Шварц докладывал об отказе Андро вернуть деньги под тем предлогом, что, «по его мнению, они не попадут обратно лицам, для которых предназначались».

Присвоив казенные деньги, Андро торговал ими на пароходе «Кавказ», на котором среди прочих эвакуировавшихся из Одессы находились члены Совета обороны, включая Рутенберга. В цитируемом «Дополнении» он прямо писал об этом:

9-го апреля в заседании Совета обороны на пароходе «Кавказ», в присутствии Андро, я заявил о циркулирующих на пароходе разговорах, что Андро продает пассажирам кроны и спекулирует ими; что конкретно полковник Писарев купил у Андро 5.000 крон по 1 р. 90 к. за крону, но, посоветовавшись со своими знакомыми, нашел цену слишком высокой и возвратил Андро кроны обратно. Такие разговоры компрометируют Совет обороны, и Д.Ф. Андро должен вопрос этот выяснить и ликвидировать.

Андро заявил, что это ложь, что вопрос с полковником Писаревым выяснит и доложит Совету.

Никаких объяснений по этому поводу со стороны Андро в Совет обороны не поступало. <…>

Позже Л.Е. Эльяшев (находится сейчас в Париже)²⁷ сообщил мне, что ему предлагали на «Кавказе» купить у Андро 20.000 крон. В «Дополнении» к письму Рутенберг касался вопроса организации эвакуации Одессы:

Андро заведовал «внутренними делами». Ему была поручена эвакуация Одессы. Паника в городе была безмерна. Однако 4-го апреля при первой возможности Андро со своими приближенными и многочисленным багажом погрузился на «Кавказ» первым. И больше на берегу не появлялся.

Погрузкой пассажиров занялся я при помощи французских офицеров и моих помощников. Вернувшись вечером в город, мы решили с генералом Шварцем остаться в Одессе с французами до их полной эвакуации. Но на следующее утро генерал д’Ансельм предложил генералу Шварцу отправиться на пароходе, и в городе остался я один. В субботу 5-го апреля около 6 часов вечера к генералу д’Ансельму, где я находился в это время, пришел французский адмирал Декселеманс, крайне возбужденный, и заявил: «Oщ est cette canaille d’Andro? Il faut l’аrrкter» ²⁸. Он встретил своего знакомого, русского (фамилии не помню, можно справиться у адмирала) и спросил его, почему не уезжает из Одессы, на что тот ответил, что отказался от мысли уезжать, так как за паспортами приходится обращаться к Андро, а последний заявляет, что французы требуют за визу невероятные суммы, которыми он не располагает.

Присутствовали при этом, кроме генерала д’Ансельма, начальник его штаба полковник Жермен, капитан Легрон (находится в Париже) и адъютант д’Ансельма лейтенант d’Herbemont (в Париже). По отношению к Андро тогда не было принято соответствующих мер, потому что считали, что пароход «Кавказ», на котором он находился, вышел в море в 2 часа дня (на следующий день оказалось, что пароход вышел только на внешний рейд, и я мог сесть на него). По свидетельству Рутенберга, Андро, кроме всего прочего, обобрал своих подчиненных — тех блюстителей порядка, кто — лучше, а кто — хуже исполнял свои обязанности:

5 апреля же ко мне приходила делегация от вартовых²⁹, умоляя дать хоть немного денег, так как вместо шестимесячного жалованья они не получили ни гроша, уехать ни им, ни семьям их не на что. Ничего кроме «добрых слов» я им дать не мог. Так как «Кавказ» я считал ушедшим и денег с него достать нельзя было. Деньги на полицию из государственного банка по ведомству Андро были выданы. Куда эти деньги девались, не знаю. Среди одесских вартовых было много бандитов, с которыми еще генерал Гришин-Алмазов³⁰ жестоко боролся. Но было много и честных солдат. Оставлять их на произвол судьбы в то время означало оставлять на верную гибель.

Как вытекает из публикуемого текста, Андро не оставлял своей злокозненной деятельности, находясь уже на самом пароходе — не только занимался денежной спекуляцией, но и сеял зерна анархии и раскола. Рутенберг пишет:

После моего приезда на «Кавказ» было решено установить на пароходе единоличную власть генерала Шварца. Андро повел против него агитацию и в противовес организуемой генералом Шварцем от правки офицеров и беженцев в Новороссийск и Владивосток затеял «экспедицию в славянские земли для борьбы с большевиками». Составлялись соответственные списки, и в славянский список Андро записалось много офицеров и штатских. Списки были посланы французскому командованию.

11 апреля французское командование приказало капитану «Кавказа» всех записавшихся в Новороссийск и славянские земли, в количестве 614 человек, немедленно пересадить на стоявший рядом пароход «Николай», который отправится в соответственные порты. Приказ французов был категоричен. И указанное число пассажиров надо было волей-неволей пересадить. «Славяне» опасались, что их отвезут в Новороссийск и всячески уклонялись от перегрузки, затянувшейся до глубокой ночи. Происходили дикие сцены. Но виновник «славянской экспедиции» Андро и не думал сопровождать спровоцированных им, совершенно растерявшихся людей.

Генерал Бискупский³¹ тоже записался в «славянские земли». Его достойное поведение и заявление в Совете, в присутствии Андро, что он не может оставить доверившихся ему людей на произвол судьбы и переезжает с ними, заставило и Андро заявить, что он пересаживается на «Николая».

В 12 часов ночи он получил от генерала Шварца, с согласия М. В. Бернадского³², на необходимые расходы по экспедиции, в дополнение к бывшим у него русским деньгам, валюту в полмиллиона крон. <…>

Позже всех беженцев со всех пароходов, и «славян» в том числе, высадили на о. Халки³³.

Кончилась экспедиция тем, что в «славянские земли» уехал Андро с небольшой группой лиц (при содействии польского комитета). А полученную от генерала Шварца валюту удалось вырвать у Андро с большим трудом, исключая указанные в отчете Г. М. Курилло 189.500 крон. Что сталось с бывшими у Андро русскими рублями, не знаю. К сожалению, мы пока не можем ответить на вопрос, для кого непосредственно предназначался этот документ, был ли он вообще кому-нибудь когда-либо отправлен и, если был, какое впечатление произвел и пр. Известно лишь одно: дело это продолжения не имело, широкой общественной огласки не получило, сказочного конца, когда наказуется порок и торжествует справедливость, увы, не наступило. Утешим себя тем, что бывают времена, когда из-за метельного социального хаоса и неразберихи история откладывает вынесение приговоров на долгий срок, предоставляя потомкам вершить свой праведный суд.

Через несколько недель после публикации своего «Письма» в «Общем деле» Рутенберг отправился в Палестину — там начиналась для него новая жизнь. Где, когда и как настигла Андро карающая рука судьбы, настигла ли вообще и была ли она карающей — об этом тоже пока ничего не известно.

Рутенберг — царь Иудейский и деникинская контрразведка

Разбирая данный «одесский эпизод», уже упоминавшийся выше А. Рогачевский приводит найденные им в лондонском Национальном архиве донесения английских агентов, в том числе знаменитого Сидни Рейлли³⁴, которые были запрошены британской разведкой подтвердить или развеять поступившие на Рутенберга из Константинополя два донесения-доноса. Поскольку речь шла о выдаче Рутенбергу английской визы, распространявшейся и на въезд в Палестину, эта негативная информация, явно сфабрикованная чьей-то недоброй и мстительной рукой, приобретала для него крайне нежелательный характер. Впрочем, для человека компетентного не составляло особого труда доказать нелепость выдвигаемых против Рутенберга обвинений. С. Рейлли, знакомый с Рутенбергом лично, без сомнения, был таким человеком.

Знакомство Рутенберга с Рейлли произошло, по всей видимости, в Одессе, где последний выполнял функции английского агента в армии Деникина. Сам Рейлли незадолго до того, как дать рекомендацию Рутенбергу был подвергнут той же процедуре проверки: на него, агента британской разведки, легло подозрение в работе на русских³⁵.

Кроме всего прочего, Рутенберг прислал Рейлли свой цитировавшийся выше доклад-отчет Ж. Клемансо. На это прямо указывают некоторые заимствованные из него места в тексте Рейлли, да и сам рутенберговский доклад без обиняков назван в нем³⁶. Ну и наконец все вопросы на сей счет снимает сохранившееся в АР письмо от самого Рейлли, написанное им из Лондона в Париж.

22-го сент<ября> 1919 ³⁷

Дорогой Петр Мойсеевич,

Очень Вам благодарен за Ваш доклад. Он мною немного исправлен (грамматически) и разослан во многих экземплярах всем заинтересованным руководящим лицам.

Я удивляюсь, что Вы еще не приехали сюда. Разрешение мною для Вас получено, и Major Langton послана инструкция разъясняющая происшедшее «недоразумение» и предлагающая выдать Вам визу, уничтожив заметку на Вашем паспорте. Ваше присутствие здесь было бы весьма желательно в настоящий момент.
Весь Ваш, С. Рейлли

О том же самом — что отметка в паспорте Рутенберга, запрещающая въезд в Англию, ликвидирована и ему выдана виза, Рейлли сообщил секретарю У. Черчилля Арчибальду Синклеру ³⁸, — со ссылкой на книгу Р. Спенса «Trust No One: (The Secret World of Sidney Reilly» (Los Angeles, 2002) об этом пишет А. Рогачевский ³⁹. Однако тексты обоих доносов на Рутенберга в исследованном им архиве не сохранились, и об их авторах, по его словам, «мы ничего не знаем»⁴⁰. По предположению Рейлли, первое донесение, с пометкой «Ставка главного командования, I», «is apparently by a very inexperienced British agent and shows complete ignorance of Russian political affairs and personalities» («по-видимому, написано очень неопытным британским агентом и демонстрирует полное незнание российской политики и конкретных лиц»)⁴¹. Что же касается второго, то его копию удалось обнаружить в АР. Приведем этот текст:

В 1903 году инженер Р<утенбер>г вошел в Партию боевой группы Социалистов-Революционеров.

С этого времени Р<утенбер>г стал пропагандировать террор. Затем он сблизился с известным террористом и провокатором Азефом. В январе 1905 года Р<утенбер>г убил священника Гаппона , как контрреволюционера⁴², затем Р<утенбер>г бежал за границу, где продолжал свою преступную работу.

В мае 1917 года Р<утенбер>г появился открыто в Петрограде и примкнул к большевистской организации. Войдя в контакт с главарями партии и познакомился с Керенским. Р<утенбер>г и тут продолжает свою преступную деятельность. Он был назначен Помощником Главнокомандующего войсками Петроградского Округа по гражданской части и стал заведовать продовольствием города Петрограда. Но по незнанию продовольственного дела он поставил дело так, что в

Петрограде настал голод и дороговизна. Голод и недовольство бедного населения дало повод к усиленной работе большевиков и самого Рут<утенбер>га, бывшего в контакте с известными большевистскими комиссарами (Луначарским, Рязановым и др.).

25-го октября (большевистский переворот) Р<утенбер>г принимает горячее участие к восстановлению большевизма и свержении власти Керенского.

В Одессе Р<утенбер>г тоже вошел в доверие к лицам, стоящим у власти, в то же самое время продолжает работать на стороне большевиков.

Р<утенбер>г также вошел в доверие к французскому командованию, и это дало возможность стать на защиту германских шпионов (Гепнера-Вольфзона)⁴³. Гепнер сейчас в Константинополе. При обыске у Г<епне>ра и В<ольфзо>на было найдено золото Российского Государства с надлежащими печатями, и Рут<енбер>г всеми силами старался и хлопотал перед Французским Командованием о возвращении этого золота шпионам. Кроме того, было точно известно, что Р<утенбер>г входил в состав коммунистов и играл там видную роль. Кроме того, Рутемберг был склонен и симпатизировать евреям, это видно из его слов:

«Все будущее принадлежит главе Еврейской Монархии, царю Иудейскому и собственно говоря корона принадлежит мне, Рут<енбер>гу, т.к. я происхожу из рода Царя Давидова!» В Константинополе Р<утенбер>г не теряет связи с германскими шпионами-банкирами и с ними распространяет разные ложные слухи.

Не станем комментировать этот вздор, написанный человеком крайне недалеким (или, скорее, ловко игравшим в такового), — для всякого мало-мальски разбиравшегося в российской истории и политике должно было быть очевидным, сколь абсурдно компрометировать Рутенберга с помощью подобного рода нелепой аргументации. Однако поскольку эта примитивная стряпня была рассчитана на восприятие иностранцев, весьма смутно ориентировавшихся в российских реалиях⁴⁴, да к тому же обращалась к широко популярным в юдофобской среде антиеврейским мифам о царе Иудейском, тайно овладевшим неограниченной властью над миром, — на нее, несомненно, имелись свои охотники и потребители. Напомним хотя бы о популярном в это время мнении, циркулировавшем среди международного сообщества антисемитов, будто бы Парижская мирная конференция (18 января 1919 — 21 января 1920), которая подвела итоги Первой мировой войны, открыла глобальные перспективы послевоенного мира и одобрила устав Лиги Наций, была якобы организована евреями для решения сугубо еврейских же вопросов, главным из которых являлось вернуть себе Палестину. Впрочем, для успеха антисемитской пропаганды не требуется даже, как порой принято думать, темная, необразованная масса. На нее — по тем или иным соображениям — нередко откликаются люди вполне образованные, в обиходном смысле «положительные», далеко не наивные. Так, спустя три года после описываемых событий, 4 июля 1922 г. ⁴⁵, на вечернем заседании Палаты общин британского парламента обсуждались вопросы государственной политики Великобритании по отношению к Палестине, мандатом на которую она к тому времени уже владела. Среди жарких дебатов фамилия Рутенберга называлась многократно. Ряд парламентариев выражали открытое недоверие ему как «бывшему террористу», ставшему по существу лидером экономического возрождения страны. Один из парламентариев, сэр Вильям Джойнсон-Хикс⁴⁶, кстати, в свое время (1917) выказывавший поддержку идее возникновения на территории Палестины «еврейского национального очага», повел против Рутенберга мощную атаку. Он в частности говорил: I do not wish to make any capital out of the character of Mr Rutenberg, but I think quite seriously I am entitled to say this much, that Great Britain has no right to hand over such vast powers, and such vast possibilities of control over the whole development of Palestine to man whose character is at least the subject matter of very grave suspicion. Certain statements have been in the «Times» newspaper with regard to his actual connection with a very horrible murder, and they have not been contradicted ⁴⁷.

В. Джойнсон-Хикс, по всей видимости, имел в виду годичной давности редакционную статью в лондонской «Times» «Water-Power from Jordan» (1921. May 18. P. 7), которая дала боевой сигнал к началу международной травли Рутенберга. За кулисами этой травли стояли определенные финансово-политические британские круги, которыe стремились не допустить энергичного и предприимчивого новатора и реформатора, к тому же талантливого инженера, к тому же еврея, к той сфере деятельности, где они видели источник собственных потенциальных прибылей. Эта хорошо подготовленная и срежиссированная кампания достигла своей кульминации 1 августа 1922 г., когда все ведущие лондонские газеты запестрели «рутенберговскими» заголовками: Mr Rutenberg’s Statement (Daily Telegraph), Mr Rutenberg’s promise (Daily Mail), Mr Rutenberg. Schemes Discussed in an Interview (Daily News), «This Agitation Against Me» (Morning Post), The Rutenberg’s Scheme. «I am Simple Jew and Engineer» (Jewish Guardian) ⁴⁸. Позиция В. Джойнсона-Хикса, при всей ограниченности и однобокости информации, на которую она опиралась, была все же вполне лигитимным выражением государственного беспокойства государственного мужа. Но вот когда на том же заседании Палаты общин ярый антибольшевик Рутенберг был обвинен в большевистских симпатиях, это уже было явным отголоском приведенного выше одесско-константинопольского доноса 1919 года. «Nothing is more untrue»⁴⁹ («Нет ничего более ошибочного»), — воскликнул, возражая на это, присутствовавший на заседании У. Черчилль, который как никто другой был осведомлен о подлинных политических взглядах Рутенберга и той упорной борьбе, которую он вел за их утверждение. Черчилль выступил на этом заседании с большой речью, основной пафос которой заключался в поддержке политики, проводимой Великобританией в Палестине вообще, и в решительной защите Рутенберга персонально. В ответ на зачисление Рутенберга в ряды большевиков он сказал:

He is a Russian, but he is not Bolshevist. He was turned out of Russia by the Bolshevists. Had he been a Bolshevist, and had come to ask for a concession from Colonial Office, I should have told him to go to Genoa ⁵⁰.

He was one of those social revolutionaries who combated that tyranny of the then despotic Tsarist Government, and who, after the revolution, did their best to combat the still worse tyranny of the Bolshevist rulers who succeeded to the power of the Tsar. His attitude has been perfectly consistent…

Mr Rutenberg, after being driven out of Northern Russia, went Odessa. There he was employed by the French during the time of their occupation, and rendered good service in securing the escape of large numbers of persons who were committed to the anti-Bolshevist cause. He was considered a remarkable man, and very good reports about him have been received. At the same time, I have no doubt that his record is one which would not in every respect compare with that of those who have been fortunate enough to live their lives in this settled and ordered country ⁵¹.

Вернемся, однако, к приведенному доносу. Сам Рутенберг подозревал, что он родился в недрах деникинской контрразведки: вверху первой страницы имеется фраза, написанная его рукой: «Донос, представленный французской контрразведкой в Константинополе. Автор доноса будто бы начальник русской контрразведки Орлов ⁵². Копия прислана парижским «Union», 4/7/ <1>919». Если Рутенберг не ошибался и автором этого документа действительно являлся Владимир Григорьевич Орлов (1882-1941), знаменитый мастер российского сыска, начальник деникинской контрразведки (ксати сказать, приятель упоминавшегося выше С. Рейлли)⁵³, закончивший свои дни в лапах гестапо ⁵⁴, имеется лишний повод убедиться в том, сколь глубоким юдофобским озверением была проникнута белогвардейская офицерская масса даже по отношению к тем, кто, подобно Рутенбергу, верой и правдой служил антибольшевистскому добровольческому делу. И тогда, с моральной точки зрения, такие качества, как профессионализм, трезвомыслие и верность своему отечеству, оказывались едва ли не полностью девальвированными, а их носитель обретал родственную душу в такого рода авантюристах, мошенниках и евреененавистниках, как Андро. Сам Орлов, который в своей книге «The Secret Dossier» посвящает Одессе небольшую главку («Comrade Dora»), достаточно бегло и поверхностно касается службы в Добровольческой контрразведке. Рутенберг в его воспоминаниях не упоминается вовсе. Но и без этих упоминаний существует безбрежное море свидетельств о негативном отношении русского офицерства к евреям. В случае с Рутенбергом, конечно, помимо прочего, существенно важную роль играло то обстоятельство, что речь шла о вчерашнем эсере-террористе, известном своей замешанностью в деле Г. Гапона. Даже упоминавшийся выше В. И. Гурко, оказавшийся с убийцей попа-провокатора в одном Совете обороны и позже — в Ликвидационной комиссии, не скрывая удивления, позже признавался в своих воспоминаниях в том, что их взгляды во многом совпадали, явно давая понять общую чуждость людям, подобным Рутенбергу:

С этим Рутенбергом мне пришлось встретиться в совершенно иной обстановке. Перед эвакуацией в апреле 1919 г. Одессы французскими войсками при командующем русскими войсками, вынужденными ввиду отхода французов также оставить Одессу, генерале Шварце был образован совет обороны города, в состав которого входили: заведующий гражданским управлением Андро, министр финансов Добровольческой армии Бернацкий, управляющий контролем Ильяшенко и... Рутенберг. При оставлении Одессы я был, неизвестно почему, кооптирован в состав этого совета и оказался, таким образом, коллегой Рутенберга, и что самое удивительное, во многом сходился с ним во мнениях ⁵⁵.

То, что В. И. Гурко был далеко не одинок в своем подозрительно- недоверчивом отношении к Рутенбергу, доказывают, например, воспоминания адвоката О.О. Грузенберга, знаменитого защитника М. Бейлиса, в глазах которого Рутенберг, при любых своих социальных трасформациях, оставался «левым», исповедующим мораль кровавого революционного террора. Грузенберг вспоминает эпизод из своей биографии, когда перед тем как покинуть Одессу Рутенберг предлагал ему занять с семьей каюту на упоминавшемся выше пароходе «Кавказ»:

Наступила русская революция. События выбросили меня от Петербурга, я очутился с семьей в Одессе, которою владели тогда французы. Оказалось, что Р<утенберг> пользуется особым доверием французского командования и является вершителем всех русских дел и что черносотенцы от него в восторге ⁵⁶.

Вскоре после нашего приезда в Одессе стала чувствоваться недостача съестных припасов, в особенности хлеба. Французское командование опубликовало объявление, что скоро прибудут суда с достаточной провизией. О том же оповестил русскую часть населения Р<утенберг>. Однако через два дня получился от высшего командования приказ немедленно эвакуироваться. Причиною тому послужила успешность большевистской пропаганды в рядах французских войск. Ко мне позвонил Р<утенберг>. «Я исходатайствовал пароход для эвакуации русской части населения. Народу набралось много, но я оставил особую каюту для Вас и Вашей семьи, приезжайте немедленно ».

— Спасибо за заботу, но никуда не уеду: мне опротивело постоянное бегство из Мекки в Медину и обратно.
— Большевики Вас расстреляют!
— Расстреливать меня не за что. А если моя смерть доставит им удовольствие, утешусь мыслью, что не только моя жизнь, но и смерть оказались полезной .
— Р<утенберг> был настойчив — и после второго пароходного гудка послал за мною своего адъютанта. Я его не очень любезно отшил. Пароход отшвартовался. Как потом рассказывали, публика осмелела, стала неумеренно пить и есть. Р<утенберг> вежливо оповестил их, что он вынужден в виду неизвестности — удастся ли скоро найти безопасную от большевиков гавань, рационировать продукты и напитки. Он выслушал в ответ: какой-то жидюга нахально распоряжается их добром.

Р<утенберг> заслужил такое обращение. В его годы надо иметь отчетливую визитную карточку. Имееет ее, конечно, и он. Вот она: безжалостный убийца, неутомимый перебежчик из одного стана в другой, честолюбец, ни перед <чем> не останавливающийся. Теперь, говорят, он снова сионист, отлично устроившийся в Палестине, вероятно, топчет в Тель-Авиве своими сапожищами носящую мое имя улицу, — мою почесть, заработанную тяжелым трудом ⁵⁹. Если даже единоверец Грузенберг, человек мысливший широко и либерально, упорно стараясь не замечать списка рутенберговских благодеяний, видел только тянувшейся за ним шлейф шумной славы социалиста и террориста, что уж говорить о тех, кто руководствовался в своем восприятии таких, как Рутенберг и иже с ним, сугубо национально-сословным инстинктом, отравленным монархической идеологией и невытравимым юдофобством. Устойчивое убеждение, что евреи органически неспособны любить Россию, а тем более — защищать и спасать ее в дни суровых испытаний, рождало тот комплекс недоверия, который, превратившись в трагическое заблуждение, оказался одной из многих исторических причин, приведших к поражению «белой идеи».

Примечания