מוריה
Альманах "МОРИЯ" № 7 (2007 г.)
Иоахим Шлер
ТЕЛЬ-АВИВ: ОТ МЕЧТЫ - К ГОРОДУ
ЧАСТЬ 1. В ПОИСКАХ ТЕЛЬ АВИВА
Глава 1. Вступление
Фрагмент 1
По ночам я лежала на террасе, пытаясь |
Глубокие сильные чувства и бессонница манят нас на улицы города. На восточном побережье Средиземного моря солнце встает рано. Оно высвечивает со стороны Иерусалима сеть тель-авивских улиц, бегущих к воде и обратно, беспорядочно расположенных и неромантичных. Ни одна характерная черта не цепляет взгляд. Тем не менее, сами по себе улицы красивы. Но чтобы получить настоящее представление о Тель-Авиве нужно бродить по ним снова и снова, делая любопытные наблюдения, не ставя никакой определенной цели. Внимательное хождение по городу — то, что Джордж Конрад называл «маленький этюд ежедневного променада» — может быть предпринято любым, у кого есть ноги и чьи глаза открыты, лучше всего в короткие часы после восхода и заката. На восточном побережье солнце заходит тоже рано, но потом оно ложится на воду, и несколько мгновений омывает приморский город особенным мягким светом.
В разгаре дня Тель-Авив выглядит как обычный город, яркий, шумный, грязный. Но «до» и «после» этого город словно приоткрывается в неожиданно мягком качестве. Это чудо происходит ежедневно и никогда не теряет своего эффекта эстетического сюрприза. Даже те, кто не любят Тель-Авив, признают, что этот город имеет свойство овладевать всеми пятью чувствами, а также воображением. Он создает буйство восприятия таких драматических форм, которые кажутся больше, чем сам город. Это возбуждает любопытство. Такой массированный удар по чувствам создает стойкое подозрение, что улицам города есть что порассказать.
Обложка книги И.Шлера
«Тель-Авив»
«Я брожу по Тель-Авиву в поисках слова, которое точно отразило бы характер этого необычного города» — писал Вольфганг ван Вейзл в 1925 г. Я тоже брожу по городу по стопам тех, кто его описывал, читая в поисках правдивой информации все, что только могу найти на улицах Тель-Авива и в книгах, отчеты путешественников, газетные статьи и воспоминания. Вот вопросы о городе, вплетенном в ткань человеческих отношений, связей и ассоциаций:
— Тель-Авив
как пункт прибытия и новый дом для эмигрантов, чьи воспоминания о
родине стали затем частью внешней оболочки Т-А;
— Тель-Авив как остановка в еврейской истории, место, где разные
традиции встречаются лицом к лицу;
— Тель-Авив — порт на восточном побережье Средиземного
моря, в поисках себя в часто враждебном ближневосточном окружении;
— Тель-Авив — город среди других городов, как испытательный
полигон для разнообразных и сложных процессов урбанизации;
— И, наконец, положение Тель-Авива в контексте еврейской
идентификации.
Этот город, который я нахожу обаятельным и тревожащим одновременно, это Тель-Авив сегодня. Я бы хотел, чтобы многие люди в Западной Европе, вовлеченные в дебаты об Израиле и Ближневосточном конфликте, могли бы узнать этот современный город, задать ему вопросы и выслушать. Они не смогут понять сегодняшний Тель-Авив, однако, не зная его истории.
Во времена до основания государства Израиль, Тель-Авив был испытательной площадкой, на которой доводились до предела конфликты и апробировались решения.
Моя цель — выстроить картину города, включающую диалог тех, кто были потрясены Тель-Авивом, тех, кто были им напуганы, тех, кто воевал с ним.
Главный акцент будет поставлен на периоде до 1948 г., когда еще было неясно, может ли город совершить переход их состояния проекта в реальность. Простая оценка исторических материалов была бы обречена на провал. Т. А. приобретает реальное существование только через изумленные реакции его гостей и обитателей, он обретает жизнь в многочисленности описаний.
Тель-Авив представляет собой сплошную провокацию. С самого момента основания к нему ставили вопросы те, кто его строил, и кто рисовал антиутопические картины будущего; те визитеры, которые прибывали с определенными представлениями и не могли поверить в то, что видели; те враги, которые считали для себя обязательным писать его имя в кавычках. Но Тель-Авив жил, и одним своим существованием ставил другие вопросы — про возможности успешного устройства эмигрантов; о ходе и описании еврейской истории, которая получила новый вызов; о соседях города и их способности проявить толерантность к его существованию; о наших представлениях и методах, которые мы обычно используем, когда размышляем о большом городе и изучаем его. «Скоро мы построим тебя и ты будешь отстроен».
В городах мы ищем нечто характерное, отличительные признаки одного места относительно другого. Как правило центры урбанизации, которые мы исследуем, имеют сотни или даже тысячи лет истории, давнюю культурную традицию, и все это отражено в их постройках. Исторические исследования городов обязательно включают археологическую работу на широкой ниве урбанистической ментальности, описание моделей коммуникаций, работы и способов жизни. А Тель-Авив, основанный в 1909 г. как садовоогородный пригород библейского города Яффо, до сих пор имеет несколько старожилов, старше, чем он сам. А если вы копнете слишком глубоко, то уткнетесь… в песок. В этой молодости города преимущество для исследований: архивы полны, материальная сторона истории хорошо документирована, и если, несмотря на это, существуют легенды об основании города и сентиментальные истории о ранних его годах, это только добавляет интереса.
Тель-Авив можно «читать» как микрокосм, который легко поддается обозрению, как хронологическому, так и пространственному, в качестве модели современного урбанистического развития. Город испытал стремительный рост, почти как в ускоренном просмотре, от садового пригорода до метрополии, и эта трансформация может быть изучена двумя путями.
Один — это сфокусироваться конкретно на процессе урбанизации: как именно происходил рост, какие фазы и периоды он проходил, где и когда были построены дома, улицы, магазины и фабрики и кто жил и работал в них.
Второй подход больше концентрируется на понятиях человеческой ментальности и воспоминаниях: каким это развитие кажется современникам, каковы были их комментарии на этот счет, какие определения они использовали для описания того, что окружало их? Что это развитие значило для них? Больше, чем любой другой город, Тель-Авив вдохновляет и на восторг, и на ненависть. Как эти чувства выражались?
Эти два подхода очень трудно разделить — почему дом должен выглядеть более реальным, чем его значение для жителей? Почему улица более «конкретна», чем чувства прогуливающегося по ней? Каждый город имеет свою атмосферу, отличающую его от других. Все, что есть особенного в Тель-Авиве можно уложить в одну фразу: hair ha’ivrit ha’rishona, the first all Jewish city, «первый — современный — еврейский город».
Фрагмент 2
Само его существование пробуждает эмоции, желание выносить суждения. Тексты, отражающие встречу их авторов с Тель-Авивом, и в реальности и метафорически, говорят не только о «бесподобном приморском городе», но также и о современном городе как таковом, и о современной еврейской культуре. Иногда это делается сознательно, но часто случайно, а временами даже нехотя. И не так легко найти подобные тексты. Очень мало есть книг, посвященных именно Тель-Авиву. Их список включает альманахи, посвященные 50-й и 80-й годовщине города, выставочные каталоги, автобиографии, ностальгические воспоминания о Тель-Авиве, как маленьком местечке, два прекрасных тома, посвященных ранним годам города, созданные Шломо Шва — одним из тех, кто его глубоко знает и любит, роскошно проиллюстрированную книгу Элиягу А-Коэна про песни, которые когда-либо были посвящены Тель-Авиву, несколько академических исследований, и, конечно, художественная литература — рассказы различных авторов от Шмуэля Йосефа Агнона и Натана Альтермана до Яакова Шабтая.
Мое штудирование этих книг положило начало исследованию города, в ходе которого я открыл не только множество маленьких укромных книжных секондхенд лавочек, но также полугосударственных — получастных библиотек и коллекций, которые навели меня на необычные «места», где еще можно изучать — точки, с которых нужно мне было начать и двигаться дальше: местоположение первых застроек города, отрывки о Тель-Авиве в книгах по разным темам, и т. д. Дневники и записки путешественников постепенно проявились в качестве самых важных источников, но основа, которую они предлагают, крайне проблематична, чтобы ее использовать. Имея в виду рассказать о местах, они намного больше говорят об опыте путешествия и о самих путешественниках. Читайте между строк — и вы приобретете «глубокое проникновение в авторское культурное самопонимание, которое берет начало в бессознательном, и по этой причине намного влиятельнее чем изображаемый материал».
Это особенно так относительно текстов о евреях и еврействе. Авторы берут свои отношения к еврейской культуре с собой в Палестину, и меряют то, что видят, в соответствии с ними. Это относится к современной литературе так же, как к книгам 1920-х — 30-х годов. Едва ли хоть один путешественник посвятил целую книгу Тель-Авиву, но ни один не упускает возможности посвятить своему взгляду на город главу или комментарий вскользь.
Английский путешественник и писатель Стефан Брук демонстрирует интересный пример этого в своей книге «Победитель получает все. Сезон в Израиле». Ни по одному вопросу он не высказывает столько заявлений и суждений:
Тель-Авив не очаровывает посетителей…В его ранние годы…он был похож на Додж Сити без ружей… Тель-Авив — это немногим больше, чем сетка улиц, разлинованная домами с облупленной штукатуркой и маленькими деловыми кварталами из заляпанного краской бетона… Даже его поклонники признают, что он не имеет личности…Когда Иерусалим молится, Тель-Авив играет.
И так далее и тому подобное. Ничего из этого не является ни правдой, ни неправдой до конца. Эти впечатления, в сущности, моментальные фотоснимки, которым недостает четкости, они не сосредота чиваются на облике Тель-Авива. Это описание уличной жизни, а не фасадов зданий и дворцов, и нельзя на основании этого заключить, что именно видели глаза автора. Возможно, что Брук прожил в городе недостаточно времени… Но даже и такой автор как Генри Золлер (который жил в городе с момента его основания) в конце 70-х годов оказался способным написать следующее:
Город уступил всеобщей тенденции увеличения, стал банальным и тривиальным. Тель-Авив становится плебейским, жарким, безобразным городом, и все более и более погрязает в рабской зависимости от консервативных концепций.. В отличие от других поселений Израиля, здесь нет независимых общественных групп. Здесь имеет место только имитация европейского образа жизни…
Город, созданный не по указке свыше, город, созданный халуцим — пионерами-первопроходцами, сейчас, увы, он выглядит как упущенная возможность — напрасно растраченные силы... Ничего впечатляющего, ничего прекрасного. Еврейская метрополия слишком смахивает на гетто. Самое большое гетто в мире, лишенное харизмы и характера. Самодовольный, буржуазный Тель-Авив имеет вид довольно бесформенного европейского поселения на краю Востока. Пионеры — урбанизаторы в итоге пришли к тому, что возникла маленькая столица торговцев, город, жителей которого не интересует ничего, кроме собственных мелких амбиций. Общественное самосознание и гражданская гордость отсутствуют. И это вне всяких сомнений. Бурный рост и процветание обеспечили преступность, паразитизм и бюрократию.
Этот образ приобрел самостоятельную жизнь, распространился и размножился: вот, мол, каков Тель-Авив, он не стоит посещения. Один предрассудок цепляется за другой, и складывают мозаичную картину уродства, упадка, и всего, что стоит порицания. К этому все и вело. А вот контрастирующая с этим стереотипом выдержка из романа Якова Шабтая «Совершенное прошлое» («Past Perfect»). Он описывает то же самое, но интонация совершенно другая:
Меир…свернул на Кинг Джордж, — на улицу, по которой его мать проходила сотни, а может быть и сотни тысяч раз. Но он ассоциировал эту улицу с ней больше, чет другие места, не только потому, что она столь часто проходила здесь. Эта улица и еще несколько близлежащих к ней, были частью его самого.
Придя сейчас приветствовать их и вступив на внезапно распростершуюся пред ним улицу, он погрузился в печаль уходящей пятницы.. Проходя под сенью древних сикамор, он преисполнился меланхолическим ощущением своей связи с этой вульгарной улицей, которая была столь близка его сердцу, несмотря на всю свою убогость и провинциальную уродливость. Она была дорога ему такой, какая она есть — с пыльными, безвкусными магазинами (большинство из которых уже закрылись), с облупленными домами, с их скучной, нелепой красотой, лежащей вместе с ними в руинах. С этими людьми — которые везде так и кишат…лавчонки и торговцы, — большинство из них, забросив свои дома до Субботы, толчется на улице…
Душа и дух города неразрывно связаны со всем этим. Можем ли мы ощутить этот тон и эту атмосферу Тель-Авива, совершенно отличную от описаний Брука и Золлера — атмосферу города со стремительным, модернистским, сумбурным характером? Я смог обнаружить это, я ощутил это сразу по прибытии. Когда я попытался говорить об этом, рассматривая те фото, которые сделал сам…да, на них тоже были «облупленные фасады», и «заляпанные бетонные блоки», но за всем этим я увидел иное, и это закралось в мою душу.
Я искал и стремился, и достиг этого. Следующие страницы представят вам Тель-Авив, дадут взглянуть на него изнутри. Я предлагаю читателю постичь его душу, дотронуться, ощутить, почувствовать аромат… Правильное представление о Тель-Авиве может быть составлено лишь при условии, что вы услышите голоса тех, кто жил и живет по сей день в этом городе.
Дискуссии, проходившие в Тель-Авиве, или в Израиле как таковом, будут отражены в моем тексте, но не в полной мере. Мой взгляд на город, уважительный, любовный, — даже притом, что я там какое-то время жил — базируется не только на знании, но и на том, что я чужак. Любой, желающий узнать больше, должен идти и создавать свою собственную картину.
Глава 2. Прогулка
Фрагмент 3
Когда идешь каждый день через деловую улицу Герцля, полную магазинов, мастерских и киосков, когда застреваешь каждый вечер в плотной дорожной пробке, то переживаешь зрелище почти невообразимое. Вот где Тель-Авив презентует себя как город без истории. Его современное проявление это «задача, подобная расшифровке древнего палимпсеста»
Из первых 60 домов ни один не сохранился — удачная иллюстрация к тому, насколько полно мечты основателей были поглощены «городом», от которого они хотели бежать. У идеи города-сада было очень мало шансов на реализацию. Уже в 1914 г., когда вспыхнула I Мировая война, Тель-Авив насчитывал 3000 жителей. Там уже были уличные фонари и киоски — эмблемы городской жизни. Вскоре в 1917 г. оттоманские правители — Палестина была частью Оттоманской империи до 1918 г. — эвакуировали целый город. Новая страница истории началась с Британского Мандата и с приезда в город генерала Алленби. Он казался воплощением обещания Британской Империи, содержащегося в Декларации Бальфура, — обещания поддерживать «еврейский очаг» на территории Мандата. Тогда Тель-Авив был уже намного большим, чем сельскохозяйственное поселение, это была практическая реализация этой декларации, этой надежды.
История сионистского города начинается в 1918 г. Тель-Авив был «дитя сионизма», и его рост пришелся, главным образом, на время, наступившее сразу после арабских бунтов в 1921 г.; тогда Хаим Йосеф Бреннер, писатель, красноречивый защитник взаимопонимания между евреями и арабами, был последними убит, и вот после чего город развернулся к северу от Яффо, в направлении своего собственного будущего. Этот процесс отражен в улице Алленби. Она ответвляется от Бульвара Ротшильда и сбегает к северу, где достигает морского побережья примерно в двух с половиной километрах от Неве Цедек. Все это пространство было застроено в 1920-х, начиная с Нахлат Беньямин, которая также ответвляется от бульвара Ротшильда и идет параллельно Алленби, пока обе улицы не встречаются на площади Маген Давид . Алленби — особая улица. В 1920-х она была главной, и что-то из этого славного прошлого еще ощутимо. Она дружелюбна; неспроста Яаков Шабтай в своем романе «Совершенное Прошлое» дает своему герою Мейеру, отягощенному мрачными мыслями, решить «свернуть на Алленби, чтобы убежать от груза этих меланхолических мыслей». Город увеличивался рывками; земля покупалась кусок за куском, в основном маленькими домостроительными кооперативами, и собиралась, пока россыпь отдельных ячеек-домов не становилась целой сетью — районом.
Когда доходило до строительства люди следовали своим вкусам. В городе стихийного строительства любой, кто мог себе позволить, построил дом своей мечты. В отличие от того, что делали первые поселенцы, эти «застывшие мечты», в которых art nouveau и историзм, каждый приемлемый элемент ориентализма и раннего объективизма смешались и создали впечатление богатого разнообразия, — по большей части выжили. Прогулка по Нахалат Беньямин или Алленби показывает разнообразие этих фантазий, которое колеблется между ностальгией по покинутой стране и приспособлением к условиям страны новой. Появились новые улицы, и в городке появились новые направления. На юге, за Яффской дорогой, вырос округ Флорентин, с множеством осевших там маленьких бизнесов. Сегодня это один из самых приятных и привлекательных районов, с большим количеством магазинов и ресторанов, среди которых Элимелех на улице Вольфсона, который славился своей польско-еврейской кухней с 1936 г. Бульвар Ротшильда и параллельная ему Ахад-Ха-Ам уходят далеко на северовосток, где улица Шенкина возвращается к Алленби, а Хашмонаим — на Кинг Джордж (которая была распланирована еще при Оттоманском правительстве, правда под другим названием). Это объясняется изначальным недостатком связи между улицами, но город разрастался и заполнил промежутки.
Небольшой строительный вклад в развитие, сделанный Америкой в 1920-е годы, все еще можно обнаружить в конце cul-de-sac Sinto-Plonit; перед ним стоит статуя льва с глазами-патронами, в которые дизайнер предполагал вкручивать электрические лампочки. На севере и северо-востоке «современный» Тель-Авив формировался так — от Кинг Джордж до Дизенгоф, а потом до площади перед City Hall — мэрией (переименованной после теракта в ноябре 1995 в площадь Ицхака Рабина) и дальше до ибн-Гвироля — дальний юг. В то же время в промежутке между площадью Маген Давид и арабской деревней Эль — Манши вырос восточный квартал, населенный йеменскими евреями, в котором самая характерная часть это базар Кармель и начинающиеся там боковые улочки.
Иммиграция из Йемена пришлась на начало 1930-х, почти одновременно с иммиграцией из Германии, которая открыла новую фазу возникновения города. В 1920-х место, где улица Алленби упирается в берег, стало центром городской жизни. Здесь была построена Oпера (на десятки лет открыточный символ города, пока не была снесена в 1980-х.; как-то развалины хотели восстановить, но сегодня эта территория занята парковкой). Здесь располагаются уличные кафе, а перед ними, прямо в воде на сваях, стоит казино. Улица Бен Иегуды застраивалась и тянулась далеко на север, до самой реки Яаркон, несмотря на то, что строительство боковых улиц отставало. Здесь поселилось большинство немецких евреев, которые приехали основать дом в Тель-Авиве, и добавили свой «маленький Берлин» к восхитительной «маленькой Одессе» и «маленькой Варшаве». Они, как говорят, сделали Тель-Авив настоящим городом, — принесли такси, современные витрины и кафе с Курфюрстендам на улицу Бен Иегуды. Здесь, как ясно говорят путеводители и визитеры, создалась новая точка фокусировки.
Здесь Тель-Авив стал настоящим городом, и воспоминания о том, как он начинался, стали изглаживаться: так архитектор Юлиус Познер помнит эту часть города, а не место, где «стояли первые дома», в качестве «зародыша Тель-Авива». В годы, последовавшие за основанием государства Израиль, город подвергся еще одному фундаментальному изменению. Эмигранты из арабских стран, Марокко и Ирака, а также сефарды из Турции и Греции построили новые районы на юге и востоке Тель-Авива — часто в тех самых местах, где они получили первые убежища в бараках. Этнический конфликт, который является неотъемлемой особенностью израильского общества, принял форму «войны Севера и Юга» в конфигурации Тель-Авива. На севере (сегодня это означает далеко за речной границей), до самых пригородов Рамат-Авив и Рамат-А-Шарон — живет «европейский » истеблишмент. На юге город стал более восточным и беднее, заканчивается он районами Шапира и (далее на восток, на другом берегу реки Аялон) Атиква — районы, которые консервативная «Jerusalem Post» любит представлять как «бескриминальный — южный край Тель-Авива».
Глава 3 Поиск ключей в искусстве
Фрагмент 4
Кроме хождения по городу с внимательными, открытыми глазами, второй подход к прошлому и настоящему лежит через литературу и искусство. Также как появление улиц было знаками изменений недавних лет, так путь людей искусства, отражающий их ощущение города, показывает тенденцию ко взгляду назад, к попытке оценить. Писатель Йорам Канюк вырос в Телль — Авиве.
Когда я был ребенком, Тель-Авив насчитывал 50 тыс. человек. Это была странная деревня с музеем, двумя театрами, оперой и огромной библиотекой. Представляете: там все еще был сплошной песок, а музей уже был! Я вырос на море. Тель-Авив был белым и чистым, как море.…Но странно, что его построили именно там. Никто никогда не жил в тех местах. Отрезок между Яффо и Тель-Авивом был пустырем. Люди приходили и строили по всей стране. Но каким-то образом в этом месте климат, ветер, коррозия почвы были так ужасны, что селиться было непрактично. Мне нравится идея сионистов действовать «давка» /несмотря на ( ивр)./, строить первый еврейский город в невозможном месте. Для автора столь вовлеченного и сопричастного истории как Канюк, он слишком усложняет ее, но сознание его открыто и ему действительно нравится Тель-Авив. Для писателя, который старается поддерживать связь с тем, что было, и при этом находится в противоречии с ним, факт, что он вырос в городе «без истории» представляет значительную проблему.
Тель-Авив строил историю заново, а особенно — в годы сразу перед и после основания государства Израиль в мае 1948 г.
Это было историческое время. Последствия Холокоста, начало нелегальной иммиграции. Все жили под ужасным давлением. Тель-Авивцы в кафе чувствовали, что втянуты в заговор против истории. И Тель-Авив был местом, где все истории собирались вместе. Все газеты были там. Гистадрут /профсоюз трудящихся, ивр./ был там. Мы не чувствовали себя под властью Британии. Было ощущение автономии.
Такое чувство, что именно здесь история началась. Ничто из предыдущего не представляло интереса для города, и для его юных обитателей даже сегодня: «Нет ничего святого. Ничто не имеет истории». Молодое поколение воспринимает Тель-Авив так, словно он всегда здесь был.
Город без истории — вот идеальный вариант для молодежи, которые больше не хотят слушать рассказы стариков. Никто не написал лучшего портрета поколения, родившегося в Израиле, поколения детей, чьи родители так глубоко задеты переживанием Шоа, более живо, чем Яков Шабтай. Герои его романов движимы беспрестанным побуждением к активности, и в то же время они невероятно быстро утомляются. Они стонут от скуки, когда старик начинает свой рассказы, но постоянные прогулки по городу то и дело заводят их в места, полные истории, если только они способны их услышать и понять.
Был снесен киоск — и что? Но разрушение оставило после себя рану, и на это место часто являлись тени прошлого. Тени людей, которые собирались здесь, вели дебаты, в дотелефонные времена они только здесь могли получить и сообщить информацию (при условии, конечно, что предполагаемый собеседник придет на определенное место в течение дня); и герой романа Шабтая идет туда и слышит и слушает эти голоса, но они не отвечают ему. Новый город живет. Он не музей. Он может только отразить, очертить сохранившиеся характерные следы своей короткой истории вместо того, чтобы уничтожить их. Прошлое не умерло, оно требует внимания к себе.
Путеводитель по Палестине, опубликованный в 1946 г. преподносит недостаток исторических достопримечательностей как достоинство: «Счастливы те, в чьих летописях пустые страницы» Но для еврейской истории это, конечно, был бы совершенно неприемлемый подход. За год до основания Тель-Авива в 1908, Адольф Фридман критически высказывался о «еврейском искусстве в Палестине». Он написал, что художники должны, в конце концов, понять, что гетто и отказ от жизни несовместимы с настоящим освоением своей родной земли, с духом свободы, что на них возложена обязанность формировать искусство и архитектуру, которые подойдут для этой страны.
Это была попытка художников поколения 1909 года, которые несомненно могли начать с нового листа. Но их представления о том, что следует делать, сформировались далеко отсюда. Это очень хорошо иллюстрируют мозаики Нахума Гутмана. Есть три такие мозаики. Одна из них находится в фойе Башни Шломо, что в конце улицы Герцля. Вторая перед мэрией, на улице Бялика, а третья — в холле школы на улице Жаботинского. Две из них находятся в местах весьма показательных и важных для истории города. Они являются комментарием к тем сторонам и аспектам истории, которые имеют особое значение для Т.-А. Нахум Гутман приехал в Палестину из Одессы в возрасте 7 лет вместе с родителями. Они жили в Неве Цедек, а в 1909 г. были в числе первых семей, переехавших в Ахузат Байт.
В его сознании запечатлены белые дома, окруженные песком, синее море, высокие небеса. Все это было так романтично: первая высшая школа, первый еврейский часовщик, первый садовник, фонарь, концерт, бульвар. Ребенок отразил то, чему он был свидетелем. «Зеркальный феномен » — вот рождение этого города.
«Маленький город и жителей немного в нем» — вот заголовок (взятый из книги Экклезиаст, также называемой Коэлет 9:14) сборника рисунков и рассказов, которые Гутман издал в 1930-е, когда Тель-Авив быстро становился большим и многочисленным. Этот Тель-Авив, который он рисовал по памяти, стоит отдельно, не связанный ни с Яффо, ни с окружающим миром. На одном из самых известных рисунков изображена железная дорога, идущая из ниоткуда в никуда, за ней ограда, которая замыкает Тель-Авив в начале шаббата, дерево сикаморы, стадо ослов, песчаная дорога, первые маленькие дома бульвара Ротшильда и улицы Герцля, высшая школа, водонапорная башня, доктор на своем осле и с зонтиком, солнце, луна и на самом горизонте — корабль. Все элементы «маленького старого Тель-Авива» собраны здесь, и на более поздних рисунках они постоянно возникают в разных вариантах, как будто игровая партия, которую разыгрывают по памяти. Они все и здесь тоже, в большой мозаике в Башне Шломо: Тель-Авив как маленький самостоятельный мир, спокойный, новый, под защищающей рукой. Вторая мозаика обращает внимание на историческую связь ТельАвива и его окружения:
Тель-Авив и Яффо — это два города, которые росли бок о бок: один — современный город в европейском стиле, другой — типично восточный город, один из самых древних в мире. Война за Независимость соединила их в один — Тель-Авив-Яффо, сочетание древнего и современного. Яффо был ареной международных событий тысячи лет; Тель-Авив — свидетель установления еврейской независимости новейшего времени.. Оба города существовали бок о бок сорок лет как чужаки, а иногда как враги, пока не были слиты воедино.
Обе картины, представленные здесь, неполные, слишком упрощенные. Тель-Авив никогда не был резко отделен от Яффо или от дороги на Иерусалим и также не было просто мирного слияния. Мозаики Гутмана воспроизводят фантазии, ментальные концепции, идеалистические образы. Их не стоит рассматривать как иллюстрации к истории, а как картины, выражающие глубинную тоску. Они отмечают характерные моменты в истории места:
— кедровые деревья из Ливана, принесенные на Яффский берег
для строительства башни в Иерусалиме;
— Йона, молящийся Б-гу, в брюхе кита;
— Персей, спасающий прикованную к скале Андромеду;
— Джехути, посланник фараона, завоевывающий Яффо;
— Город, наблюдающий за битвой между Саладином и Ричардом
Львиное Сердце;
— Солдаты Наполеона, болеющие чумой, под присмотром Американского
госпитального корпуса.
Дальнейшие исторические вехи находят свое место в сериях:
— «Еврейский дом», основанный в Яффо в начале 19в. Исааком
Aджиманом, «одним из самых выдающихся евреев Стамбула»;
— сэр Moзес Moнтефиоре, осматривающий созданные им апельсиновые
плантации;
— Tеодор Герцль, останавливавшийся в Kaменц — отеле в 1898,
когда встречался с Германом Кайзером в Палестине;
— Евреи Яффо, основывающие свои собственные районы, Неве
Цедек и Неве Шалом;
И, наконец:
В 1909 г. яркий метеор пронесся по небу, словно чтобы возвестить
— собирается произойти что-то великое! Несколько белых домиков,
окруженных белым песком, новое соседство — Ахузат Байт — воплощает
обещание великого зрелища — первый еврейский город.
Фрагмент 5
Тель-Авив растет, «становясь источником гордости для евреев всего мира». Один плакат показывает площадь Мограби, центр нового современного города в 1920х годах, где в кафе сидят и разговаривают поэты и художники. Поэт Хаим Нахман Бялик идет по городу, приветствуемый детьми. Прибывают корабли, привозя иммигрантов в еврейский город, и, наконец, в холле Музея Тель-Авива, Бен-Гурион читает Декларацию независимости государства Израиль. Такой молодой город, а уже обзавелся собственной мифологией.
Самый характерный художник — хронист тех лет — Реувен Рубин. Выходец из Румынии, он учился в Париже и прибыл в Палестину в начале 20-х. После короткого пребывания в Иерусалиме, он сделал своим городом Тель-Авив, живя сначала с семьей на улице Гесс, а потом — на улице Бялика, в нескольких шагах от дома поэта.
Он рисует портрет старого Яффо, гавань с портовыми грузчиками, и показывает превращение старого города в новый. На картине «The Betrolhed Couple» Рубин и его жена сидят на балконе, а перед ними, формируясь, возникают из ничего улицы и дома.
Милли Хейд занималась вопросом, как и почему еврейские художники в этом «stait-in-making» приносят с собой специфические выразительные средства из Европы и трансформируют их. В работах некоторых художников, как, например, Реувен Рубин, она отмечает «использование примитивистско — наивного стиля», и спрашивает, что особенного этот стиль внес в развитие искусства Палестины. Была необходимость создать «новое искусство в еще несуществующей стране», и утопическое видение персоналий этого будущего; созидание государства подвигло художников использовать стиль, который лучше отражает идеал, чем реальность. Искусство всегда давало «защиту от жестокой реальности». И в то время этот наивный, похожий на детский, стиль обычно создавал новую воображаемую реальность. Ничего не иллюстрирует это лучше, чем автопортрет Рубина, где он, художник, изображает голый песчаный ландшафт и цветок.
Он предлагает с чувством и любовью портрет старого арабского города в Яффо во всех деталях: вот новая родина, странная и полная мистики.
Примитивизм был, конечно, не единственным стилем, под влиянием которого творил Рубин. «Современные» художники, которые восстали против традиционной школы Бецалеля в Иерусалиме — среди которых были кроме Рубина, Зарицкий, Френке, Таггер, Палди, Гутман, Литвиновский, Шеми, Йона Шехтер, Элиас Ньюман, Хана Орлофф, Муся Борграшов, Давид Навот, Сапожников (Эльханани), Прессман и Алвейл — все взяли с собой в Палестину опыт европейский и опыт российского авангарда, кубизм, футуризм и конструктивизм. В то же время, они чувствовали вызов, исходящий от новой среды: «восстановление новой еврейской жизни в Эрец Исраэль было столь взрывным и всеобъемлющим, что буквально требовало дать ему выражение ».
В 1986 Кармела Рубин совместно с Иудой Рабай, официальным куратором и основателем маленького Театрального музея на улице Мелчетт, (основная часть экспонатов которого была собрана Рабаем) переделали этот музей в выставку, реально продемонстрировавшую нам, каким был Театр Охель в 1926 г. Эта выставка показала нам почерк разных артистических центров страны, от Иерусалима до Тель-Авива, упадок традиционных школ европейского направления, которые не осознали смены ситуации. Теперь же Тель-Авив сам становится объектом для творческого внимания художников, а стремительное развитие искусства остается таковым и в наши дни. Мы можем пронаблюдать это, глядя на скульптуры Менаше Kaдишмана, топографические композиции Дани Каравана и работы художника Ивана Швебеля, его видеоленты, рисующие Тель-Авив.
Фрагмент 6
Может быть, тот факт, что существование этого молодого города было даром поколению, это его главное достижение. Такой же город как другие? Одна из целей этой книги — опровергнуть подобные суждения решительно и с обилием доказательств. Возможно, что коренной житель страны и не нуждается в «знании» города, чье незыблемое существование он воспринимает как само собой разумеющееся: он здесь, легко достижимый — вот и все, что должно быть. Возможно, это правда: сегодня, как и на протяжении всей его короткой истории, только взгляд постороннего может раскрыть, что именно дает Тель-Авиву его специфику. И еще возможно, что как раз в качестве постороннего, который не знает, но который может узнать, я позволяю себе стараться ближе понять Тель-Авив.
Итак, является ли эта книга путеводителем? Да, это один из ее аспектов, особенно потому, что записи путешественников 20-х и 30-х годов были использованы как источники, а значит, их описания могут лечь в основу современного понимания топографии города. И, конечно, можно (и я это рекомендую) пройти по улицам Тель-Авива с этой книгой в руках и сравнить старые описания с современными видами.
Литературный гид? И это тоже. Тель-Авив имеет свою собственную литературную историю, так же как историю живописи, и обе будут использованы здесь: описанный, «рассказанный» город, который постоянно заново изобретается в текстах и картинах.
Политическая книга? Нет ничего неполитического в этой стране и регионе. Когда кто-то смотрит на историю Израиля, а особенно на его будущее на Ближнем Востоке, как страны среди других стран, которая однажды будет недалека от войны за выживание, взгляд естественно упирается в Тель-Авив — коммерческий деловой город, мост в Европу. По мере мирных переговоров между Израилем и Палестинской Автономией, и подписания мирного договора между Израилем и Иорданией, политическая ситуация на Ближнем Востоке начала меняться. Но изменения происходят и с самим государством тоже и не только как результат эмиграции из бывшего СССР. Эти изменения охватили экономическую, социальную и культурную сферы и… взгляд ее жителей на самих себя.
И наконец, это книга об Израиле, которая ищет другую перспективу, чем многократно описанный Иерусалим или киббуц. Иосиф Кройторн пишет:
Сионистско-социалистический пионер — под влиянием марксизма и антисемитизма — видит себя как оппозицию еврею Диаспоры, которого даже обвиняет в «паразитической» торговле и участии в спекуляциях. Он должен быть замещен «новым евреем», который организует поселения в Палестине для продуктивной сельскохозяйственной работы.
Этот образ, который много лет был доминирующим в представлении об Израиле, постепенно стирается и находит свое разрешение. Новая реальность плодит новые образы воплощения желаний и в экономической сфере, и в отношениях Израиля с арабскими соседями, и в самой структуре израильского общества.
Такое развитие может показаться новым, но подобное уже имело место раньше — в Тель-Авиве.
Перевод с английского И.М. Яворской
