Альманах "МОРИЯ" № 7 (2007 г.)

Джейн и Уильям Тумбман

предисловие

Двадцать лет назад у нас была «перестройка», немного подзабытая сейчас. Интересно было бы собрать выставку фотографий, изображающих нашу тогдашнюю жизнь! Фото демонстраций и юморин, площадей, улиц, троллейбусов, магазинных витрин, городских афиш. Любопытно было бы заглянуть в лица, посмотреть, во что были одеты и как выглядели горожане тогда — совсем по-другому. И взгляд наш стал бы, наверное, удивленным, как взгляд иностранца.

Лет через десять наступит для современников «перестройки» пора мемуаров. А пока можно заглянуть в редкий документ того времени — в книгу американских профессоров Джейн и Уильяма Таубман «Moscow spring 1987» («Московская весна 1987 года»), опубликованную в США очень вскоре после их приездов в «перестроечный» СССР 1987-88 годов. Жаль, что в книге нет фотографий. Но сам текст ее настолько прост и правдив, что кажется почти фотографичным. Можно найти там и небольшую главу об Одессе.

М. Найдорф

Редактор альманаха «Мория» попросил супругов Таубман написать несколько слов специально для данной публикации. Вот, что мы получили:

Этот отрывок из нашей книги «Московская весна» является «моментальным снимком» Одессы в период перестройки 1988 года, какой ее увидели два американских профессора. С тех пор мы наблюдаем развитие в странах бывшего Советского Союза настолько подробно, насколько это можно сделать на расстоянии. Билл, советолог по образованию, не последовал примеру других специалистов по Советскому Союзу, которые направили свое внимание на постсоветскую политику. Напротив, когда страна, которой он занимался, стала историей, он стал историком. Его биография Никиты Хрущева, опубликованная в США в 2003 году, удостоена Пулитцеровской премии 2004 года. Русский перевод книги в серии «Жизнь замечательных людей» в издательстве «Молодая гвардия» был опубликован в 2005.

Сейчас в ходе его новой работы над биографией Михаила Горбачева мы проживаем еще одну Московскую весну (февраль-июнь 2007 года), собирая материал для этого проекта. Джейн работала над творческими биографиями одесского режиссера Киры Муратовой и русской писательницы Людмилы Петрушевской. В 2005 году вышла ее книга «Кира Муратова» — первое обширное исследование творчества Муратовой на английском языке.

Вглядываясь в этот отрывок сейчас, мы видим, что, как и многие другие, с кем мы встречались в период Московской весны 1988 года, были увлечены тогда переменами, которые случились в Советском Союзе. Мы знали об ограниченности и опасности перемен, но, как теперь кажется, энтузиазм — наш и наших друзей в Москве и Одессе — делал нас слишком оптимистичными. В этом смысле, следует признать, мы были в чем-то наивными.

Теперь, в 2007, жизнь в Москве совсем другая, во многих смыслах более удобная, но куда менее удобная политически. Мы понимаем, что многие граждане бывшего Советского Союза не жалеют о тех бурных и даже хаотических поздних 1980-х. И, надо признаться, мы тоже отчасти потеряли не вполне оправданные идеализм и веру тех лет.

Джейн и Уильям Таубман,
Москва,май 2007

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ПРОВИНЦИЮ

(Фрагмент из книги «Московская весна 1987 года»)

Одесса была когда-то красивым городом. Основанный менее двух сотен лет тому назад, он был построен на высоком берегу Черного моря и населен благополучными купцами и зерноторговцами, которые умели радоваться жизни. На склонах они построили роскошные особняки с видом на море.

Город, в котором есть оживленный порт, куда заходят иностранные суда и куда моряки возвращаются с заграничными товарами, являет собой территорию открытую всему миру. Здесь многолюдные улицы, люди выглядят хорошо одетыми, особенно молодые женщины, со вкусом и по последней западной моде. Русские, евреи, армяне и другие, живущие бок о бок с местными украинцами, вместе образуют здесь пикантную этническую смесь.

Одесскую традицию юмора можно было наблюдать в этом году 1 апреля во время второго ежегодного праздника юмора. Писательюморист одессит Михаил Жванецкий заместил Аркадия Райкина в качестве любимейшего артиста этого жанра. Демонстрируя нам аудиозаписи Жванецкого, наши друзья говорили, что при «гласности» становится трудно найти предмет сатиры, поскольку о многом можно сказать прямо в прессе. То, что они рассказывали, навряд-ли было смешно. Один бывший партийный босс, — рассказали нам, — собрал триста гостей на свадьбу на одесском круизном лайнере за счет пароходства. Тот же слуга общества построил подвесной мост, соединивший его роскошный дом с фасадом на море с домом его тещи. В Одессе его называют «тещиным мостом».

Одесса выглядит самым печальным городом из тех, что мы посетили. Если не считать несколько отремонтированных общественных зданий, она заметно грязная и тусклая, резко контрастируя с “joie de vivre” (жизнерадостными) жителями. Это, как мы узнали, еще и экологически потерпевшая область. Мы знали, конечно, о Чернобыле. Одно из последствий гласности состояло в том, что в прессе шел поток статей, связанных со второй годовщиной Чернобыля. Но Чернобыль — лишь самый вопиющий пример проблем, накопившихся в СССР за многие годы и значительно усугубившихся в брежневские времена. Нас одинаково поражали как явное присутствие экологического неблагополучия в повседневной жизни, так и спокойное отношение к этому со стороны всех советских людей, с кем мы контактировали. Советская власть всегда говорила о своей любви к технологии в том смысле, что человек может сам создавать и изменять свое окружение для всеобщего блага. Теперь находит себе дорогу противоположная идея о том, что природа имеет законы равновесия, нарушение которых чревато большим риском. В Советской теории социализм позволял центральное планирование защиты окружающей среды. Но когда планировщики-реалисты давали преимущество индустриализации, в стране не было независимых групп защитников природы, чтобы оказывать сопротивление. Напротив, инженеры и бюрократы в Москве порождали гигантские амбициозные планы без всякого учета местных последствий своих решений. Только недавно общественное давление наконец-то достигло успеха в борьбе за отмену самого честолюбивого из этих ошибочных планов — плана поворота течения сибирских рек для обводнения Центральной Азии.

/…/Когда Джейн была в Одессе в ноябре 1987 года, ее группа была поселена в грандиозном дореволюционном здании в живописном центре города /гостиница «Лондонская», тогда еще называвшаяся «Одесса» — прим.переводчика/. На этот раз принимающая сторона, чтобы уберечься от непомерных цен в местном отеле Интуриста, поселила нас в гостевой части общежития для аспирантов и женатых студентов Одесского государственного университета. Хотя общежитие было построено недавно, его фасад облупился, а входные ступеньки осыпались. Вестибюль был наполнен характерным запахом нечистот и отбросов. Нам дали то, что казалось наиболее подходящим — двухкомнатный номер с кухней и ванной. Когда мы приехали, комендант вывешивала занавеси, стараясь привести комнаты «в порядок» для нас. Там был большой телевизор, который не работал и телефон, который, однако, тоже не работал. В кухонной плите на кухне протекал газ. Краны в ванной давали только холодную воду, да и то с подозрительным запахом и цветом. Весь туалет состоял из двух дыр в полу.

В более теплом мае мы также заметили кое-что, что ускользнуло от внимания Джейн в ноябре — всепроникающий запах и отбросы по всему городу. Проблема в том, нам сказали, что в Одессе протекающая канализация; построенная более ста лет тому назад, она плохо поддерживается с тех пор. Есть только один очистной завод [станция биологической очистки], и когда он не работает, неочищенные стоки в изобилии сбрасываются в море на расстоянии около двух километров от берега. Но даже, когда завод работает, около 30% городских стоков уходит в землю и находит свой путь к морю. Говорят, что и водопроводные трубы протекают, и эта комбинация вероятно объясняет загадочные кишечные болезни, на которые жаловались некоторые жители города.

Стоимость ремонта труб должна составить 300 миллионов рублей по меньшей мере. Как обычно, московские власти медлили с ответом. Но кампания местных ученых и журналистов, включая разгневанные появления на телевидении, похоже привлекают внимание Москвы. Тем временем, однако, Черное море возле Одессы умирает. На май 1988, только двадцать метров могут поддерживать жизнь. Нам сказали, что если тенденция сохранится, все море умрет где-то в двадцать первом веке.

Стоя на обрывистом берегу, прогуливаясь в некогда славившихся санаториях, которые расположены в бывших частных виллах, глядя вниз на цепочку пляжей, которые охватывают все побережье, мы слышали грустные сведения, в которые трудно было поверить. Но наш гид был специалистом в этой области, и когда мы плыли вдоль берега на экскурсионном катере, мы могли увидеть разрушения собственными глазами.

Увлеченные проектированием инженеры ухудшили дело гигантскими волноломами. Созданные для того, чтобы защитить берег от волнового разрушения, на самом деле они способствуют, как ленинградская дамба, росту загрязнения, так как отрезают циркуляцию воды. Вдали, на ближайшем полуострове наш гид показал нам огромный фосфатный завод, построенный в брежневские времена американским предпринимателем Армандом Хаммером. Американский благодетель России не мог построить такой завод в Соединенных Штатах из-за экологического контроля, объяснил наш провожатый.

Бывает, что экологические проблемы смешиваются с национальными, особенно для советских меньшинств, которые считают, что их национальное благополучие было принесено в жертву великороссам.

/…/ Но Одесса слишком космополитична, чтобы позволить себе такие сближения национального и экологического. Насколько мы поняли политическую жизнь или ее отсутствие в городе, то у нас вызывает даже удивление, что местные активисты /экологи – прим. пер./ достигают все же успехов в своих кампаниях. Люди, с которыми мы встречались официально или полуофициально, были теплыми и неформальными, но их откровенность кажется заканчивалась там, где в Москве только бы начиналась. Наш хозяин в Одессе был остроумный, утонченный гуманитарий, доктор философских наук, жена его была яркой и очаровательной дамой. Тем не менее обед в их доме напомнил нам о событиях 1970-х, когда чувствовалось, что, по крайней, мере какие-то из теплых и радушных приемов были организованы, чтобы рискованные разговоры о политике велись под контролем.

Наш хозяин представил Билла ректору, Игорю Петровичу Зелинскому, с которым Джейн встречалась прошлой осенью. Инженер-геолог по образованию, он участвовал в создании нескольких гигантских советских гидроэнергетических станций, в том числе в Ираке. Поступив в аспирантуру в тридцать семь лет, он за полтора года окончил курс аспирантуры и начал свое восхождение от ассистента до проректора до самой своей отставки во времена глубокой брежневской стагнации на основании «слабого здоровья». «Чьего здоровья?», — спросили его в министерстве высшего образования в Москве. «Вашего», — ответил Игорь Петрович. В соответствии с демократизацией он был сразу же избран ректором коллективом сотрудников. В отличие от московских шишек, с которыми невозможно увидеться, Зелинский уделил два часа из своего первого отпускного дня для беседы. Разговор охватил темы от его ужасающего детства (девятилетним он наблюдал из кустов как нацистские убийцы расстреливали жителей деревни, стаскивали и сжигали их тела) и геологии береговой эрозии (он показывал Биллу на рисунке, почему пляжи Черного моря не могут принять орды дрожащих северян, ищущих южного солнца) до внутренних деталей проблем университетской администрации. Экономическая реформа теперь требует от Одесского госуниверситета покрытия большей части своих расходов, которая составляет 10 000 рублей на студента в год. Часть этой суммы по-прежнему покрывается из Москвы. Часть идет из платы за исследования и другие услуги, выполняемые факультетом для местных заводов или агентств. Остальное он решил добыть от предприятий, разбросанных по стране от Львова до Владивостока, куда студенты ОГУ «распределяются», после получения диплома.

Еще один пример новоустановленной университетской независимости касается американцев. Министр высшего образования в Москве информировал Одесский государственный университет о том, что у него будут установлены отношения с колледжем-побратимом Вассар (Vassar) в Покипси, Нью-Йорк (Poughkeepsie, New York). Ректор написал в Вассар, но не получил никакого ответа. Когда университет Джонс Хопкинс (Johns Hopkins) и Гаучер-Колледж (Gaucher College) предложили подобное соглашение, он согласился и известил об этом Москву не спрашивая, — добавил он с гордостью, — министерского разрешения.

Разумеется, ректор был в струе своего времени. Умный, энергичный, неформальный — перешел на ты с Биллом через пять минут — он кажется как раз таким человеком, который сможет вытянуть перестройку. Чтобы проверить впечатление, Билл спросил, чего он ждет от партийной конференции. Но ответ был цепочкой штампов насчет «обобщения предыдущего опыта и движения вперед». Одобрял ли он увеличение демократии в партии? «Нет партий, полностью демократичных », — сказал он. — Даже республиканская партия США организована на принципах «демократического централизма». Неужели таковы знания ректора об американской политической жизни? И переходил ли он границы гласности в Одессе или играл по правилам? Столь же двойственными были реакции двух собеседников Билла в Одессе, одного на историческом факультете университета, другого — в междисциплинарной группе специалистов по международным отношениям, которые собираются раз в месяц в Доме ученых. Во время заседания на кафедре Билл подколол своего университетского коллегу насчет недостатка гласности в советской внешней политике. Молодые гуманитарии при этом обменялись короткими обеспокоенными взглядами друг с другом и своим завкафедрой. Вероятно, это была их первая встреча подобного рода, и они не были уверены в том, как следует ответить. Старший невнятно согласился с тем, что гласность советской внешней политики должна развиваться, но не дал никаких уточнений.

Семинар в центре города был более официальным событием с пятнадцатью или около того участниками, которые сидели вокруг длинного стола из красного дерева. На этот раз Билл рассказывал о предстоящем саммите Рейган-Горбачев. Горбачев был первым советским лидером со времен войны, пожелавшим встретиться с американцами в точке, равноудаленной от обеих стран, — сказал он. Билл критиковал Сталина, Хрущева и Брежнева, но по большей части в противовес Горбачеву. Он был удивлен, когда председатель счел себя обязанным вступиться за предшественников Горбачева. Уважаемый советский профессор, старейший за этим столом, ухватился за новость из Вашингтона, которую в этот день сообщала советская пресса. Сенат США отложил дальнейшую работу над ратификацией соглашения о ядерном вооружении средней мощности в ожидании некоторых пояснений от Москвы. «Этот шаг не приведет нас к сдерживанию», — сказал он. — Это выглядит как шантаж с целью принудить нас к большим уступкам». Он был прав в том смысле, как этот американский шаг выглядел из СССР, но ему следовало бы знать, что существовало более снисходительное тому объяснение — договор оказался временно втянут в конфликт между исполнительной и законодательной ветвями и между двумя партиями в сенате. «Ваше дело состоит не в том, чтобы торопиться с наихудшими заключениями, — сказал Билл. — Ваше дело состоит в том, чтобы объяснять советским людям, как работает американская система».

Молодой историк желал узнать, почему Соединенные Штаты так долго и настойчиво стремятся ликвидировать «политический паритет» Советского Союза. Политический паритет означает равное политическое влияние. Разумеется, Соединенные Штаты долгое время стремились препятствовать СССР, стараясь в то же время расширить свое влияние в мире. Но почему молодой русский должен был задавать этот вопрос о прошлом, неужели из любви к Сталину и Брежневу? В целом, однако, реформаторы в Одессе кажутся менее склонными к разочарованию и цинизму, чем реформаторы в Москве, хотя их тут меньше. Они выглядят более близкими друг к другу как и к другим одесситам, которые разделяют их взгляды, но не готовы действовать столь же энергично, как они. Лена — молодая журналистка, которая интервьюировала Джейн в ноябре 1987 года. Джейн не была уверена, что материал буден напечатан, не говоря уже о том, что в нем будет правдиво изложено то, что она говорила. Но когда он в конце концов дошел до нас в Амхерсте, мы убедились, что в нем была полное и правдивое изложение, включая критику Джейн в отношении советского высшего образования, аргументирующую необходимость его реформирования. Сравнительно редкий случай для советской статьи — в ней были переданы равно как чувства Джейн к Одессе, так и ответное теплое чувство Лены к Джейн. Когда мы приехали в Москву в следующем январе, Лена позвонила, чтобы пригласить нас к себе в Одессу.

Лена — высокая и привлекательная, яркая и смелая. У нее такие же обаятельные муж и маленькая дочка. Девочка проводит больше времени в государственном детском садике, чем хотелось бы ее родителям, поскольку они посвящают бесконечные часы перестройке. Все втроем они тесно уселись с нами за маленьким обеденным столиком в их столовой комнате. Лена рассказывала нам, как она и ее муж старались помочь людям, которым некуда было обращаться, кроме прессы, и она показала нам статью, написанную о первомайском параде. Это был первый материал о том, что люди должно быть думали годами — принудительное празднование было пустым и дорогим ритуалом. Как она сможет сделать так, чтобы статья попала в газету? Ее редактор, — сказала она, — широко известен как борец за реформы. Почти весь вечер мы провели в обсуждении предстоящей партийной конференции. Билл пытался разобраться в противоречивых сообщениях прессы о том, как должны избираться делегаты. Лена взволнованно объясняла, что эта процедура обещает больше демократии, чем раньше. Дальнейший разговор может быть восстановлен по нашим заметкам, но он был куда более драматически описан в необычной статье на первой странице «Вечерней Одессы» за 18 мая. Статья по явилась под стандартной рубрикой «Навстречу XIX партийной конференции ». В иные годы там появлялись сообщения о том, как рабочие и колхозники готовились встретить это событие перевыполнением своих производственных планов. Статья Лены с подзаголовком «Открытое письмо профессору Амхерст-колледжа Вильяму Таубману», в котором с некоторым сожалением писала, что ее уверенность в гласности, которую она старалась внушить и Биллу оказалась преждевременной. Лена предваряет свое открытое письмо рассказом о нашей беседе за обедом. У нее тоже остался в памяти вопрос Билла относительно отбора делегатов. Вместо выбора делегатов по старой системе (столькото рабочих, столько-то интеллигентов, столько-то доярок), Горбачев убеждал, что они должны быть выбраны независимо от должности из числа лидеров перестройки. «Но где гарантия, — спрашивал Билл, — что процедура будет соблюдаться?» Лена отвечала, что все кандидаты будут выдвигаться «снизу» собраниями на заводах, университетах и других институциях. Городские и районые партийные комитеты будут окончательно выбирать делегатов, но только из тех, кто будет выдвинут. Горбачев также предлагал, чтобы взгляды кандидатов публиковались в прессе и публично обсуждались до реальных выборов. Но, как пишет Лена, Билл заметил упущение и здесь: ни для извещения о кандидатах и их взглядах до выборов не останется ни времени, ни уверенности в том, что парткомы обратят на это внимание нет. Лена вспоминала, что когда она показывала нам статью в «Вечерней Одессе », где была названа дата выборов — 21 мая, то Билл сказал: «Видите — однако, времени не остается». Лена пообещала Билу написать о том, как выдвижение и выборы проходили а самом деле. Почему бы не сделать это письмо частью статьи тоже?

«Дорогой Билл, начиналось открытое письмо, — вчера на собрании партийной организации Одесского государственного университета, который вы посетили две недели назад, прошли выборы». Собрание приняло фальшивый вид с самого начала, когда было сообщено, что районный комитет партии предоставил университету, как крупнейшей институции района, выдвижение кандидата в делегаты конференции. А что, меньшие организации не имеют прав? — Все коллективы могут выдвигать, — сказал аппаратчик, — но большинство из них не стали беспокоиться, поскольку они знали, что райком партии хочет кого-то из университета или соседнего огромного строительного треста. То, что произошло дальше, смущало и сбивало с толку. Партийная организация университета выдвинула ректора Зелинского и рекомендовала присутствующим проголосовать в его поддержку. «Вот и все, — писала Лена, — вопрос был решен без других кандидатов. Конечно, люди выступали и говорили добрые слова о ректоре. Однако, хотя эти слова были совершенно справедливыми, Билл, я чувствовала жалость к Игорю Петровичу, который сидел в президиуме и выглядел физически неловко». К счастью, проректор, который вел собрание, наконец-то сообразил пригласить других кандидатов. «И хотя большинство было искренне душой и сердцем с ректором (которого Вы знаете, следовательно, Вы поймете, что их уважение относилось не к его высокой должности, но к нему самому как к человеку, который был одним из немногих, если не единственный, кто соответствовал этой должности), они радостно поддерживали тех, кто выступал с другими предложениями — в конце концов это сделало собрание более интересным». В конце концов собрание, разумеется, выдвинуло ректора — итог, который, Лена была уверена, порадует Билла. Но что произошло на следующей стадии? «Конечно, совершенно ясно, — писала Лена, — что вопреки всем обещающим заголовкам вроде такого, что «Все зависит от коллективной воли», реальный выбор, если мы будем достаточно честны, чтобы признать это, зависит от бюро райкома (который, кстати, состоит из одиннадцати человек).

В итоге Зелинский был выбран делегатом. Ленин редакторреформатор, имя которого назвали члены партийной организации «Вечерней Одессы», нет. Руководители горкома партии пытались оклеветать редактора и его коллектив, обвинив в подделке избирательных бюллетеней. Те же руководители вероятно наказали Лену за ее письмо «Дорогому Биллу».

Сколько Лен в Одессе? Не только мы, но и она сама, и ее друзья — артисты. музыканты, журналисты — задаются этим вопросом. Один из них, историк искусства, пригласил нас в High-tech кооператив, называемый «видео-кафе». Посетители сидят на простых кожаных креслах, снятых с круизных судов, базировавшихся в Одессе, и смотрят музыкальные видео, привезенные вернувшимися из рейса моряками. Доброжелательные, квалифицированные официанты — качество, редко встречающееся в государственном секторе — подавали прелестный грибной суп и украинские вареники. Когда принесли кофе, искусствовед поставил вопрос, который до тех пор ассоциировался с книгами о далеких галактиках: «Мы одиноки? Сколько нас?». Ему казалось, что почти никого. Даже концерты, которые некогда хорошо посещались, теперь проходят при почти пустых залах. Лишь немногие появляются на лекциях в Доме ученых. Но по-настоящему хорошие книжки, ради которых стоит умереть, чтобы их достать, распродаются за полчаса. «Кто их покупает?, — продолжает он. — Мы часто задаем себе этот вопрос. Мы точно не знаем. Но что-то из этого должно получиться!»

Перевод с английского А. Мисюк и М. Найдорфа

ПРИМЕЧАНИЕ

В тексте упомянуты: профессор С. Аппатов, журналистка Е. Рыковцева, редактор газеты «Вечерняя Одесса» Б. Деревянко.