מוריה
Альманах "МОРИЯ" № 6 (2006 г.)
Ефим Меламед
«ВСЕ ЭТО ТАК ЛЮБОПЫТНО...»
История одной поэмы и одной жизни
Я. М. Эйхенбаум.
Воспроизводится по изданию:
Эйхенбаум Я. Гакраб (Битва)/
Пер. с евр. О. Рабиновича.
- Изд. 2-е. - Одесса, 1874
В последний раз поэма Я.М. Эйхенбаума «Гакраб» публиковалась на русском языке в 1995 г., но выпущенную московским издательством «Современник» немалым пятитысячным тиражом брошюру не отыскать в библиотечных каталогах ни по имени автора, ни по названию. Название у нее другое — «Древняя поэма о шахматной игре», а имя автора попросту не указано. В аннотации же сообщается, что «эта книга необычна тем, что о древней интеллектуальной игре — шахматах в ней рассказывается в поэтической форме», что «история умалчивает, кто был автором этой древней поэмы и когда она была написана», и что «в России книга издавалась только однажды — в 1924 г. издательством «Макиз»1.
Здесь верно только одно — указание на издание 1924 г., выпущенное «Московским академическим издательством» (именно так расшифровывается «Макиз»). Из предисловия к послед- нему, в свою очередь, явствует, что поэма воспроизводится по рукописному списку (кстати, как оказалось, не вполне исправному — без пяти заключительных строф), случайно обнаруженному в бумагах своего отца неким В.П. Слепушкиным, и что она «появилась приблизительно в начале нынешнего столетия в виде рукописи». И опять-таки публикаторы ничтоже сумняшеся уведомляли: «Когда и кем она была написана, а также издавалась ли она в России, нам установить не удалось»2.
Помимо неосведомленности и тех, и других публикаторов (мало того, что не сумели установить имя автора, так даже не заподозрили, что перед ними не оригинальный текст, а перевод), этот издательский казус свидетельствует и о том, что не только в 1990-е, но и в 1920-е гг. от былой популярности поэмы и ее автора мало что осталось. Увы, случай, что называется, вполне заурядный. Как некогда подметил остроумец Дон Аминадо, «путь к забвению лежит через триумфальные ворота».
Гакраб значит битва…
Гакраб (Хa-Крав) в переводе с иврита значит битва. В данном случае, однако, не всамделишная, ибо происходит она на черно-белой доске. Это опоэтизированное изложение на языке Библии правил шахматной игры (в тексте — «закон войны», «устав войны», «правила войны» и «правила сраженья»), ее истории и, собственно, сама игра, в которую вовлечены два «доблестных врага» — Хебер (король белых) и Кора (король черных), а также их воины. Что касается последних, то под прозрачными псевдонимами (воевода, стрелок, витязь, пушкарь, солдаты) нетрудно разглядеть традиционных фигурантов шахматной партии. Эту партию автор не только искусно разыгрывает — и за белых, и за черных, — он ее еще и комментирует. И все это, повторяю, в библейских звучных стихах. Словом, оригинальный сюжет — едва ли не единственный в своем роде в литературе (во всяком случае, один из наиболее ранних поэтических опытов на эту тему, что засвидетельствовано библиографами-шахматоведами3) — и не менее оригинальное воплощение. «Все это так любопытно, — читаем в позднейшей рецензии, – что нельзя не предаться прельщению»4.
Надо полагать, что первым, кто прельстился, был одесский негоциант Соломон Гурович, чьим «иждивением» поэма была напечатана в Лондоне в 1840 г. Затем настал черед других, о чем говорят похвальные отзывы в еврейской печати как Западной Европы, так и России. Очевидно, к числу прельстившихся следует отнести и молодого Осипа Рабиновича, который семью годами позднее осуществил перевод «Гакраба» на русский язык, изданный тогда же в Одессе (с параллельным текстом на иврите)5.
Да, это был тот самый Осип Рабинович (1817–1869) — один из пионеров русско-еврейской литературы и редактор-издатель первого русско-еврейского журнала «Рассвет», выходившего в той же Одессе в 1860–1861 гг. Беллетрист и публицист, он в данном случае, кажется, единственный раз, выступил как поэт-переводчик, причем, — вот еще одно примечательное обстоятельство — для тридцатилетнего присяжного стряпчего Одесского коммерческого суда это был дебют на литературном поприще.
Дебют оказался вполне успешным. И хотя сам Рабинович сетовал в предисловии к переводу на трудности, с которыми он столкнулся, добиваясь, чтобы «Гакраб» стал «Битвой», то есть зазвучал по-русски, он, тем не менее, сумел воспроизвести тот «чудный мир иносказаний», благодаря которому автору, собственно, и удалось сделать предметом поэтического произведения рассказ о шахматной игре.
Вот как, например, звучит начало поэмы:
«В стране поэзии, цветов,
Где всходит солнце золотое,
Где неба щедрого даров
Повсюду море разлитое,
Где людям шлет на круглый год
Весну цветущую природа,
И кровь неистово течет
По жилам пылкого народа;
Где аромат в вечерний час
Волной по воздуху несется:
В стране, которая от нас
Востоком искони зовется, —
Там, в той стране, в прекрасный день,
(Гласит старинное преданье),
В саду заброшенном, под тень
Зеленых лип, на состязанье
Сошлись два доблестных врага:
Один Хебер, другой Кора...»
А это эпизод самой битвы:
«... Вот воевода, пламенея
Отвагой, грозно стороной
Подвинулся и стал правее,
Коснувшись витязя спиной;
На шаг единый глубже в сечу
Стрелок к нему ступив навстречу,
Рукой привычной начал вдруг
Натягивать свой крепкий лук.
И гневно грудь затрепетала
У воеводы ... как гроза
Ступил вперед он два раза —
И бедного раба не стало.
Тогда к нему под самый бок
Дерзнул приблизиться ездок;
Отвагой рыцарской владея,
Ему не страшен гнев злодея:
За ним недвижен, как гранит,
Солдат защитником стоит...»6
Как и оригинал, русский перевод «Гакраба» был также замечен и отмечен вниманием критики. Правда, на этот раз ее реакция была не столь однозначной. Так, если «Одесский вестник», признавая чистоту и плавность стиха, называл поэму «игрушкой, которую можно допустить в область искусства именно потому, что она отделана умно и изящно»7, то «Отечественные записки» в пространной и довольно велеречивой анонимной заметке отзывались о ней иронически-уничижительно, именуя почему-то музу автора «филистерской»8. Куда благосклоннее отнесся к Эйхенбауму и его музе цитированный выше безымянный рецензент «Библиотеки для чтения», писавший, что поэт «с гомерическим воинственным одушевлением <...> изображает шахматную игру в виде жаркой битвы героев, и муза его возвышается по временам до лирических восторгов...»9.
Он же отдал дань и переводчику «этой забавной поэмы», который «прекрасно владеет русским стихом», и, как бы в подтверждение, привел в извлечениях большую ее часть — почти девять журнальных страниц.
Единственное, чего не было в рецензиях и откликах – это каких-либо сведений о самом поэте. Как и ныне, в ту пору русскоязычные читатели о нем не знали, так что, восстанавливая историю поэмы, нельзя обойти вниманием и историю жизни ее автора.
Случай ненадежен, но щедр…
«Это был гениальный человек своего времени, который при иных условиях мог бы сделаться одним из первоклассных европейских ученых», — так характеризовал Я.М. Эйхенбаума его ученик по Житомирскому раввинскому училищу, публицист и общественный деятель М.Г. Моргулис (1837–1912)10. Увы, «иных условий» судьба ему не уготовила...
Автор «Гакраба» появился на свет в сентябре 1796 г. в галицийском местечке Кристинополе11 (ныне г. Червоноград Львовской обл.). Говорят, что его отец, Моисей Гельбер (1744–?), тоже был исключительно одаренным человеком и славился в округе редкостной талмудической ученостью.
Мать, вторая жена Моисея, родила своего первенца в возрасте тринадцати лет; в двадцать один она умерла, но к этому времени Яков уже был обручен с девятилетней девочкой, дочерью какого-то арендатора. Столь ранние матримониальные связи не были в те времена из ряда вон выдающимися. Выдающимися оказались способности, проявляемые восьмилетним женихом. Так, автор едва ли не единственного краткого жизнеописания Эйхенбаума барон Тарнеголь (псевдоним поэта Н.А. Гольденберга; 1836–?), который опирался на сведения, полученные от него самого, сообщает, что с двух лет он уже читал на иврите; в четыре знал Пятикнижие, а на шестом году изучил двадцать листов Гемары12.
После смерти матери Яков жил в местечке Орхово, в доме родителей своей невесты, видевших в нем одного из будущих духовных светил Израиля, продолжая учение у одного талмудиста, местной знаменитости, весьма искушенного и в каббале. От его брата-маггида он впервые узнал о шахматах, к слову, в отличие от других игр, считавшихся у евреев вполне респектабельным занятием13, и очень скоро заболел ими. Тот же биограф утверждает, что впоследствии Эйхенбаум сделался одним из лучших шахматистов своего времени14. И хотя это, скорее всего, преувеличение (в официальных шахматных летописях имя автора «Гакраба» как будто не значится), совершенно очевидно, что он знал толк в описываемой им игре.
Случай лежал и в основе его увлечения математикой. Первые три действия Якову показал отец (большего он и не знал), а начальные правила деления и дробей он умудрился разгадать самостоятельно. Быть может, этим бы дело и ограничилось, тем более, что в галицийских местечках учебников по математике не водилось, но после смерти деда, Иосифа Гельбера, ему достались по завещанию шесть отделов Мишны с тем, чтобы он читал за упокой его души по одной главе ежедневно в течение целого года. Старательно выполняя это условие, юноша не миновал и содержащиеся в одном из прибавлений к Мишне две главы геометрических вычислений, которые из-за неудобочитаемости большинство обычно пропускает. Именно после того, как он счастливо преодолел этот барьер, математика стала предметом всех его вожделений15.
В стремлении постичь ее как можно полнее он преодолел немало препятствий: и ненависть тестя, обманувшегося в своих надеждах (тот, разумеется, признавал, как и полагалось, лишь одну науку — талмуд), что в конечном итоге привело к разрыву с женой; и отсутствие тех же учебников… Последнее обстоятельство побудило его позднее овладеть немецким и французским языками, благодаря чему он смог перевести «Элементы» Эвклида16, а также популярный тогда «Курс чистой математики» французского ученого Луи Бенджамена Франкера (1773–1849)17.
Насколько известно, собственных оригинальных математических трудов Эйхенбаум не создал, зато, штудируя работы общепризнанных авторитетов, он порою их «поправлял», чем привлек к себе внимание в научных кругах.
Особую известность получили два эпизода. Первый — его спор с одним из основателей современной науки о еврействе, профессором Падуанской раввинской семинарии Самуилом Луццато (1800–1865) по поводу истолкования некой тайны числа 10 в одном из сочинений знаменитого в древности философа, астронома и библеиста Абрахама Ибн Эзры (1089–1164?). Сопряженный с математическими выкладками18, спор этот вызвал к жизни переписку между «истцом» и «ответчиком» (опубликованную в 1841 г. во Франкфурте-на-Майне), причем Луццато, задетый в своем олимпийском величии неведомым ему польским евреем, попытался поначалу подавить его весомостью своего научного авторитета, но, как говорится, «под тяжестью улик» вынужден был отступить. Окончательно его добили едкие остроты Эйхенбаума, на которые он, по свидетельству современников, был «великий мастер»19.
Еще большую сенсацию произвело его столкновение с уже упомянутым Луи Франкером, в аналитической геометрии которого он обнаружил существенную ошибку в вычислениях. Вот и французский академик, также не желавший поначалу считаться с доводами дилетанта, в конце концов признал их основательными…
Оба эти эпизода, между прочим, высвечивают нечто характерное для творческой судьбы Эйхенбаума, а именно – отнюдь немаловажную роль в ней случая (который, как любил повторять покойный Н.Я. Эйдельман, «ненадежен, но щедр»). Имею в виду не только очевидное: не будь столкновений с Луццато и Франкером, Европа, возможно, и не узнала бы об Эйхенбауме как о математике-самородке, но и подспудное: при отсутствии «иных условий» (систематического образования, научной среды и т.п.) случай как катализатор способствовал раскрытию новых граней его незаурядного дарования.
Явление стихотворца…
Вслед за математикой Яков Моисеевич приобщился и к литературе, каковую он открыл для себя, когда, возвратившись после развода в дом отца, познакомился с некоторыми имевшимися у него произведениями новоеврейской поэзии и прозы. Набросившись на них с пылом и страстью неофита, Эйхенбаум в очередной раз увлекся. А тут еще случай (опять случай!) свел его в Замостье, куда он переехал после новой женитьбы (на дочери местного раввина), с хорошим знатоком еврейской грамматики20; с его помощью, почти без руководств, он отточил свой язык и вскоре сам начал писать стихи.
Попутно замечу, что под одним из них, вероятно, впервые и появилась придуманная им самим фамилия — Эйхенбаум (в переводе с немецкого — дубовое дерево). Впоследствии он признавался, что переменил фамилию — к огорчению отца и других родственников — из ребяческого тщеславия, поскольку прежняя (Гельбер) казалась ему недостаточно благозвучной21. Факт этот следует иметь в виду тем, кто заинтересуется родословной кого-нибудь из его многочисленных потомков, среди которых, между прочим, встречается немало известных деятелей. Упомяну, в частности, А.Б. Г ольденвейзера (1875–1961), знаменитого музыканта, ректора Московской консерватории, запечатлевшего в своем дневнике последние годы жизни Л.Н. Толстого22; признанного классиком русской филологии ХХ в. ученого-литературоведа Б.М. Эйхенбаума (1886–1959) и его брата, видного деятеля анархистского движения, одного из ближайших сподвижников Н.И. Махно В.М. Эйхенбаума (Волина; 1882–1945). Кстати сказать, последние двое, приходившиеся автору «Гакраба» внуками, и, по-видимому, также небезразличные к шахматной игре, как говорят, разыграли однажды ту самую партию, которая описана в поэме их деда.23
Наиболее раннее из опубликованных стихотворений Эйхенбаума датировано 1818 г.; оно помещено в начале изданного в 1836 г. лейпцигским книгопродавцем Куммером его поэтического сборника «Kol-Zimra» («Глас песнопения»), куда, наряду с оригинальными произведениями (среди них выделяется поэма «Четыре времени года» и большое, состоящее из тридцати шестистрочных стансов стихотворение «Видение Соломона»), включены также переводы с немецкого, прозаический отрывок «История Андрокла со львом» и два письма автора. Явление Эйхенбаума-стихотворца было воспринято более чем благосклонно. «Глас песнопения», кстати, одну из первых поэтических книг, изданных в период Гаскалы24, особенно хвалили за изящество отделки и «замечательную легкость слога»25. Рассказывают даже, что знаменитый тогда Герман Бернард в бытность профессором восточных языков Кембриджского университета рекомендовал своим студентам вошедшие в этот сборник стихотворения (некоторые из них он перевел на английский) как классические образцы еврейского литературного стиля26.
Таким образом, появившийся четырьмя годами позднее «Гакраб», который также превозносили, прежде всего, за прекрасный язык, лишь упрочил мнение о нем как о поэте-виртуозе. Правда, позднее бытовало и другое мнение, что, обладая значительным талантом, Эйхенбаум так и не создал в поэзии ничего выдающегося,27 и что для него она была не более чем приятной интеллектуальной забавой. Что ж, если так, то следует признать, что забавы его были весьма оригинальными, вроде написанного в 1819 г. стихотворения, представлявшего собой цифровую аббревиатуру, каждый стих в которой означал по гематрии 5579 (эквивалент той же даты по еврейскому летоисчислению)28.
Литературное наследие Эйхенбаума сравнительно невелико и состоит из трех книг; третья — поэма «Ha-Kossem» («Кудесник») — вышла отдельным изданием в год его кончины. Понятно, были еще публикации в периодике, в том числе русскоязычной, разного рода дежурных стихов «на случай» (например, по поводу снятия в феврале 1838 г. холерного карантина в Одессе)29. Были и «подносные» произведения, в их числе перевод российского гимна («Боже, царя храни») и стихи в честь графа М.С. Воронцова30. Сегодня мало кто знает, что этот заклейменный А.С. Пушкиным, «полумилорд, полукупец» выделялся своим благосклонным отношением к еврейскому населению Новороссии и открыто покровительствовал известной одесской еврейской школе Б. Штерна.31
«Корифей прежней школы самоучек»
Надо еще сказать, что обремененный большой семьей, Эйхенбаум не только делил досуг между поэзией и математикой, не только приобретал знания, но и традиционным для неимущего интеллигентного еврея образом «продавал» их, обучая отпрысков из богатых семей. И не только в Замостье, но и в Умани, Могилеве, Одессе и других городах и местечках, где ему удавалось найти себе заработок. Удавалось далеко не всегда. В одном из писем к И.Б. Левинзону, относящемуся к началу 40-х гг., он сетовал, что никогда не знает, как прокормит семью (в которой было уже семеро детей32) «на следующий день»33.
Репетиторством он зарабатывал на жизнь почти четверть века, вплоть до 1844 г., когда по ходатайству того же Левинзона, этого «Мендельсона российского еврейства», его назначили смотрителем (т.е. директором) Кишиневского еврейского училища, где он одновременно и преподавал. Очевидно, Эйхенбаум был здесь на хорошем счету, ибо когда в 1849 г. вследствие преобразования училища ему пришлось его покинуть (по новому положению смотрителем мог быть только христианин), то местное еврейское общество ходатайствовало перед властями о выдаче ему вознаграждения34. Тогда же его перевели на должность инспектора и преподавателя еврейских предметов в незадолго перед тем открытое Раввинское училище в Житомире35.
В Житомире в те времена, по свидетельству современника, «собрались, как в фокусе, все, носившие печать образования»36. В начале 50-х гг. здесь работали такие видные деятели Гаскалы, как М.М. Сухоставер, Х.Г. Лернер, Л.Д. Цвейфель (позднее к ним присоединились Х.З. Слонимский и А.Б. Готлобер). Но вот что характерно: если верить М.Г. Моргулису, своих доморощенных авторитетов ученики как раз не слишком жаловали, предпочитая им наставников-иноверцев.
«У нас были два лагеря учителей, — пишет он, — христиане и евреи. Первые — люди с университетским образованием — слушали лучших преподавателей науки того времени <...>. Они во многом содействовали умственному развитию учеников и внушали им истинную любовь к России и русской литературе. <...> Не то было с еврейскими учителями. Они все были самоучки, люди, не получившие никакого систематического образования. Обладая громадными познаниями по еврейской литературе и письменности, они не были способны к научной обработке материала, не в состоянии были внести оживление в преподавание своих предметов»37.
Эта типологическая характеристика в известной мере касается и Эйхенбаума. Да, по словам того же – весьма, кстати, симпатизировавшего ему – мемуариста, он стоял «выше всех» своих коллег-самоучек, «отличался обширным, разносторонним и оригинальным умом, и был единственным между всеми самоучками, который прекрасно писал на европейских языках»38. Да, о его феноменальной памяти и глубине познаний ходили легенды (к примеру, о том, что он способен был читать Библию — немыслимое дело! — по одним лишь сочетаниям подстрочных знаков, которые в иврите могут быть бесчисленны39). Наконец, «он был вполне европейцем, носил европейский костюм (брил бороду), мало придерживался обрядовой стороны религии»40 и, добавлю от себя, даже выступил с инициативой отмены в Житомирском раввинском училище обряда «покрытия головы», доказывая, что «и во время молитвы <…> оно есть не иное что, как обычай благочестивых», а во время учебы в нем тем более нет нужды; что обычай этот «производит неприятное впечатление» и вреден в физическом отношении, поскольку «просиживая в классе иногда два и три урока вместе с шапкой на голове, воспитанники потеют» и т.д.41.
И тем не менее... «Как ни выдвигался Эйхенбаум как поэт, как математик, как знаток еврейской письменности и литературы и как европеец, наконец, — читаем в тех же воспоминаниях, — он в той сфере деятельности, к которой он был призван как инспектор <...>, не в состоянии был выполнить своего прямого долга: внушить своим ученикам любовь к европейской науке <...> и дать им направление на путь самостоятельной ее разработки»42.
Впрочем, «корифей прежней школы самоучек» (так именовали Эйхенбаума современники)43 все же не слишком подходящая фигура для иллюстрации конфликта еврейских «отцов» и «детей»44 хотя бы потому, что он, как пишет другой авторитетный мемуарист, «независимо от своей служебной деятельности» способствовал «распространению образования среди евреев своим личным влиянием и литературной деятельностью. Насколько были обаятельны для тогдашней молодежи живые беседы Штерна как преподавателя истории, — говорится далее, — настолько же увлекали ее стихотворения Эйхенбаума»45.
Да и нельзя сказать, чтобы он совсем уж был чужд новейших веяний. В 1857 г. вместе со своим коллегой Х.Г. Лернером (1815–1889), автором известного учебника грамматики древнееврейского языка, Эйхенбаум выступил инициатором издания при Житомирском раввинском училище еврейского «учено-литературного журнала» (с приложениями на русском и немецком языках) «Дореш тов ле-Исраэль» («Доброжелатель евреев»)46, который мог бы «по временам сообщать, как самим воспитанникам <...>, так и кончившим уже курс и находящимся в службе учителям или раввинам, все новое и полезное, что только могло бы служить в пользу просвещения и любви к ближнему»47 ...
Увы, хотя о предстоящем выходе нового ежемесячника сообщалось в еврейской печати и была даже объявлена подписка на него48, издание не состоялось. Как это нередко случалось, дело застопорилось из-за отсутствия средств, а затем помешала болезнь и смерть главного редактора.
По печальному совпадению, Яков Моисеевич умер (в Киеве, куда он приехал для лечения и ныне неисцелимого недуга) в тот самый день — 15 декабря 1861 г., — когда появился 24-й номер одесского журнала «Сион» с призывом оказать материальную поддержку так и не родившемуся изданию49. Краткое извещение о его смерти появилось в «Сионе» лишь 29 декабря50. Там же сообщалось, что тело
Эйхенбаума было перевезено в Житомир, где состоялись торжественные похороны51.
* * *
В заключение несколько слов о судьбе «Гакраба». Поэме этой суждено было стать самым известным детищем ее автора. В том же русском переводе она несколько раз переиздавалась и после его смерти: в 1874 и 1888 гг. снова-таки в Одессе (в последнем случае в третьем томе сочинений О. Рабиновича52), в 1904 — в Петербурге53, в 1909 — в Варшаве54 и, наконец, в 1924 и 1995 гг. в
Москве, с чего мы, собственно, и начали эту историю. Хочется верить, что и на этом она не заканчивается, раз уж…
И к нам через многие лета,
Как быль исчезнувших времен,
Рассказ восточного поэта
Седым преданьем занесен».55
Вспомним: «Все это так любопытно» и тоже предадимся прельщению.
Поэма Я. Эйхенбаума в переводе О. Рабиновича
в 3-м томе сочинений О. А. Рабиновича. Одесса.
Типография А. Шульце, Ланжероновская ул.,
д. Карузо № 36. 1888. Издание Общество "Труд"
