Альманах "МОРИЯ" № 5 (2006 г.)

Леви Шаар

"ОСЕННИЙ СОН"

Было это давно. Очень давно. Примерно в 1947. Точно сейчас уже, пожалуй, не вспомнишь. Я был воспитанником военно-музыкальной школы. Хотя и было мне в ту пору лет 14, я всё же был самым низкорослым на своём курсе и, к тому же, отличался серьёзным недостатком общего своего образования.

Все мои сокурсники учились в шестом, в седьмом и даже в восьмом классе. Я же посещал общеобразовательную школу в городе и учился в четвёртом классе, так как всю прошедшую недавно Великую Отечественную войну я почти не учился. В нашей же военной школе классов ниже пятого не было.

И был я единственным исключением из общего школьного правила: общеобразовательные занятия воспитанников проходили только в помещении нашей школы-интерната.

Никакой дошкольной музыкальной подготовки у меня, конечно же, не было. Зато я был влюблён в вальс Джойса "Осенний сон". Он снился мне ночами. Мечтательно закрыв глаза, я мысленно напевал себе его томную, ностальгическую мелодию, когда учитель математики объяснял нам законы своей науки. По дороге домой я пел этот вальс вслух, не обращая внимания на подозрительные, недоумевающие взгляды прохожих.

Очень хотелось мне сыграть этот вальс на трубе - инструменте, с которого началось моё музыкальное образование, но педагог мой Александр Андреевич Белых должен был придерживаться школьной программы. Кроме того, не очень-то любил я свою трубу. И когда педагог был недоволен мной, я с неизменным сарказмом отвечал на его замечания:

- Товарищ педагог, я чуть не сгорел в теплушке при эвакуации, когда нас бомбили. Я тонул в Комсомольском озере в Ташкенте. Теперь мне вручили эту медную трубу. Я прошёл огонь и воду. Но как пройти мне через это? Медные трубы - это звуки радости и славы. Моя же труба хрипит, как раненый медведь.

Спокойный и добрый, худой седовласый педагог отечески за-смеялся и погладил меня по голове, остриженной наголо:

- Да-а. Не повезло тебе, Виля, - иронически проговорил он, вздохнув. - Дай-ка мне посмотреть. Что же это с твоей трубой? У всех труба как труба, а у тебя - медведь раненый.

Он взял трубу, легко поиграл вентилями, достал платочек из кармана, тщательно вытер мундштук, приставил его к своим губам и заиграл.

Боже мой! Что это была за игра! Голос моей трубы морем разлился по классу. Он стал золотом, воплощённым в звуки, которые горели, грели и радовали, распространяя вокруг себя счастье. Они были утолением жажды и олицетворением Любви.

Мне было стыдно. Неуместное моё умничанье казалось мне жалким кривляньем, а педагог - великим трубачом. Впервые в жизни услышал я на трубе тему "Рококо" из популярной виолончельной пьесы Чайковского, но сразу запомнил её на всю жизнь.

Однажды одиноко сидел я в пустом классе и пытался подобрать на слух мелодию любимого вальса, стараясь искать нужные звуки в низких регистрах фортепиано. Мне очень нравились звуки баритона, который в оркестре играл эту мелодию. И хотя вальс - это танец кружения, мой "Осенний сон" был танцем мечтательного, медленного раскачивания.

Слушая эту мелодию, я всегда закрывал глаза, представляя себе осенние берёзы. Ровные, тонкие, с белыми стволами и жёлтыми листьями берёзы эти, качаясь на ветру мерно и плавно, словно сами себе напевают тёплый, трогательный, грустный мотив.

Неожиданно тихо открылась дверь, и в класс вошёл мужчина низкого роста в гражданской одежде. Лысая голова его блестела как зеркало на солнце.

Я испуганно вскочил, хотя пугаться, в сущности, было нечего. Но, по-военному быстро встать и принять стойку "смирно" в подобных ситуациях, мы, воспитанники, были обязаны.
Не закрыв за собой дверь, человек едва заметно улыбнулся и спросил еле слышно:
- Чего ты испугался, мальчик? Разве я такой страшный?
Оправившись, я ответил растерянно:
- А я не испугался. Просто я "Осенний сон" хотел подобрать по слуху.
Улыбка вошедшего стала более откровенной и добродушной. Он подошёл ко мне, и, обняв меня, положил левую руку мне за спину, на пояс от гимнастёрки, а правой стал наигрывать мелодию, над которой я мучался.
Я восторженно глянул на него и теперь только заметил, что он всего чуть-чуть выше меня.
- Вот эту? - спросил он, разочарованный то ли мной, то ли мелодией.
Я ответил смущённо и тихо:
- Да... А вы здесь работаете?
Он ответил утвердительным кивком головы и снова улыбнулся еле заметно.
- Я - концертмейстер, - неожиданно, по-прежнему тихо, заявил он и тут же радостно добавил: - А хочешь, я научу тебя играть этот вальс?
Во мне вспыхнул огонь. Щёки зарделись. Я ответил, словно выстрелил:
- Хочу! - и сел к фортепиано. - Товарищ педагог, а двумя руками вы умеете играть?
- А кто тут хочет играть? Ты или я?
Он засмеялся, и я почувствовал себя свободно как дома. А "Товарищ педагог" взял второй стул, приставил к моему и сел слева от меня.
Впервые подошедший к фортепиано, не знающий, что значит "выше", "ниже", не понимавший соответствия каждой клавиши с определённой нотой, я оказался вдруг на уроке фортепиано.
Мой педагог-доброволец взял левую мою руку, мягко положил её мне же на колено и сказал:
- Ближайшие пять минут эта рука нам с тобой не понадобится.
Я подчинился. Он взял меня за кисть правой руки, положил её на клавиатуру, кратко объяснил расположение чёрных клавиш: "два и три" и порядок белых между ними. Затем большой палец он назвал первым, поставил его на белую клавишу, ноту назвал "ре", и начали мы с ним играть.
Мои пальцы стали вдруг твёрдыми и корявыми, как ствол баобаба. Они не желали подчиняться мне. Стыд заливал моё лицо краской, а он терпеливо и ласково приговаривал:
- Вот так... Хорошо... Молодец...
Через некоторое время я играл одной рукой самую близкую моей душе мелодию. Счастью моему не было предела.
- Товарищ педагог, а вы можете научить меня играть двумя руками? - спросил я прямолинейно, без стеснения.
- О, дорогой дружок, для этого надо иметь хорошо развитый слух и хоть немного знать аккорды, их соотношения между собой.
Слово "соотношения" я понимал. Учительница ботаники Эсфирь Ефремовна говорила:
- Соотношения людей с природой, с растительным и животным миром определят на много лет вперёд качество нашей жизни на Земле.
Но соотношения между аккордами были понятием, очень далёким от меня. Я всё же притворился, что прекрасно всё понял и спросил уверенно, словно бы был товарищ педагог моим сокурсником:
- А вы умеете играть этот вальс двумя руками?
Тут он серьёзно задумался, сделал на лице лёгкую гримасу сомнения, напряжённой работы мысли и вдруг сказал таинственно:
- Ну-ка встань, сынок, я попробую.
Я был разочарован и заинтригован одновременно. А он сел в центре, отодвинув мой стул, сыграл по всей клавиатуре виртуозный пассаж и спросил меня:
- Это соль минор или нет? Нам ведь нужен соль-минор... Ах, да-да! Вот же оно ре, а вот соль и си-бемоль. Всё в порядке. Теперь попробуем.
И он заиграл.
Он играл двумя руками! И руки его были спокойны, словно товарищ педагог отдыхал, играя.
И первая мелодия вальса звучала, как в оркестре: в нижнем регистре. И аккорды соотносились между собой с такой родственностью и теплотой, что я млел от удовольствия. Пряные звучания диссонансов кружили голову, а переход их в консонансы был плавным и мягким, словно рука врача. Переход этот снимал напряжение с души только затем, чтобы тут же породить новый диссонанс.
Товарищ педагог играл, а я, закрыв глаза, слушал и раскачивался в такт его игре и ничего не видел, ничего не слышал и не думал ни о чём.
Вдруг дверь резко открылась, заглянул старшина Сычёв и сказал решительно:
- Товарищ Розен, срочно - в зал, пожалуйста.
Товарищ Розен испугался. Точно как я вначале. Он суетливо встал и поспешно, не попрощавшись со мной, быстро пошёл наверх, в зал.
Сычёв тут же деловито спросил меня:
- А Вы что тут делаете, Шер? Немедленно - на построение!
И я, так же суетливо, наспех поправляя гимнастёрку под ремнём и пилотку на голове, побежал во двор.

После этого случая мы с товарищем педагогом долго не встречались, но в конце-концов, судьба всё же свела нас.

Полина Александровна Винович, концертмейстер нашего класса, заболела перед самым академическим концертом. Мы сидели в зале и ждали её. Мы не знали, что она больна.

С нами нет никого: ни командира, ни педагога, ни инструктора. Но мы ждём, волнуемся, беспокоимся по поводу бесцельной траты и без того ограниченного времени.

Минуты текут медленно.
Вдруг в зал входит ОН, товарищ педагог, товарищ Розен.
Я - замер. Рой мыслей взвинтил меня. Что с Полиной Александровной? Репетиция - с НИМ? А что же будет в концерте? У меня сложная пьеса. Там трудные ритмы и быстрые темпы. Мы должны как-то сыграться, почувствовать и понять друг друга. Ведь оценку получит не Он, а Я.
Кто-то что-то играл, поднимался на сцену и уходил с неё. Я ничего не видел и никого не слышал. Но вдруг знакомый, приятный голос произнёс громче обычного:
- Воспитанник Шер, пожалуйста, на сцену.
Взяв трубу, поправив в ней мундштук и проверив работу вентилей, я проворно поднялся и доложил, как положено по форме:
- Воспитанник Шер к репетиции готов.
Товарищ педагог улыбнулся. Он заметил моё волнение и, улыбаясь, ждал от меня нот фортепианной партии. А я смотрел на него, растерянный и очарованный, забыв о нотах, которые у меня в руках. Тогда он сказал серьёзным тоном, лукаво глядя на меня:
- Как ты думаешь? Не сыграть ли нам с тобой "Осенний сон"?
Я спохватился, вспомнил о нотах и протянул их ему.
- А что из этого мы будем играть? - спросил он, перелистывая ноты.
- "День ли царит" Чайковского.
- Что ж, очень красивый романс. Начнём, как написано или чуть-чуть помедленнее?
- Педагог сказал мне играть только так, как написано.
Мы играли без остановки. У меня было приятное ощущение, будто играю я с Полиной Александровной. Акценты фортепиано были так же мягки, музыкальны. Полюбившийся мне новый концерт-мейстер помогал соблюдать ритм, не "шатаясь". Бурные фортепианные пассажи Чайковского он исполнял так, словно аккомпанировал самому Лемешеву.
Я был счастлив. В концерте мы с ним получили твёрдую "пятёрку".
Было это ранней весной.
После этого пути наши разошлись надолго. Я окончил школу, а за нею и училище, отслужил срочную службу и поступил на работу в симфонический оркестр Одесской филармонии.
Тут мы и встретились.
К огромному моему удивлению, мой случайный аккомпаниатор и первый учитель игры на фортепиано играл в оркестре... на скрипке. Причём сидел он в группе первых скрипок. А это говорит о многом.
Это был самый тихий и самый скромный человек в оркестре. Он не выступал на собраниях и не вступал в пререкания с дирижёрами, был исполнительным и внимательным. Мы всегда здоровались, но говорить с ним было мне неловко.
В военной школе нас обязывали обращаться к педагогу по-военному: "Товарищ педагог". Это привело к тому, что я не знал его имени-отчества. В оркестре же его называли просто "Лёва", "Лёвушка", "Розен".
Мне это казалось фамильярностью. Человек, который знал меня подростком, который обладал неизмеримым превосходством передо мной во всём: в жизни он много старше меня, в музыке - талантливей, образованней и опытней меня.
За его плечами Великая Отечественная война, работа в Большом симфоническом оркестре СССР, умение превосходно играть на трёх, пожалуй, самых сложных и выразительных инструментах (несколько позже увидел и услышал я, сколь виртуозно и гармонически грамотно играл он на аккордеоне).
А я?... Кто я такой вообще перед ним, чтобы, грубо впадая в панибратство с человеком, которого я уважал столь глубоко и искренно, - фамильярно называть его "Лёва" или даже "Лёвушка"?!
Поэтому я всегда находил способ обращаться к нему, не называя его по имени.
Было это необъяснимо, странно. Он тоже чувствовал себя необычно со мной, но никогда не называл мне своего имени-отчества. Я же - возможно, из неумения вести себя, из ложной скромности или ещё чего-нибудь подобного - стеснялся просто и вежливо попросить:
- Товарищ педагог, назовите мне, пожалуйста, ваше имя-отчество.
Но я убеждён и сегодня, что обратись я к нему с этим, он ответил бы мне:
- Не стесняйся. Называй меня как все. Ты уже не мальчик!.. А что слышно у тебя с вальсом "Осенний сон"?..
И засмеялся бы...
Именно этого я, видимо, и боялся. Называть его, как в казарме или в тюремной камере, я не смог бы. Да и с вальсом этим я не ушёл далеко. Научившись хорошо слышать и различать аккорды "на слух", организовывать их "соотношения между собой", заиграл я на фортепиано и "Осенний сон".
Но - только для себя. Только дома. Только когда никто не слышит меня.
И всё же, даже эти мои, более чем скромные успехи принёс мне он, Лев Самойлович Розен.
От случайной нашей встречи с ним всё и пошло.