Альманах "МОРИЯ" № 5(2006г.)

Игорь Потоцкий

ИЗ КНИГИ ВОСПОМИНАНИЙ

Иосиф Исаакович Пахтер.
г. Балта, 1948.
Из семейного архива
И. И. Потоцкого.
Публикуется впервые

Сколь часто мы совершаем действия, за которые нам потом будет стыдно, но поправить ничего невозможно. Слишком мало времени я был с отцом в последние его дни, недостаточно уделял ему внимания. А в нашу последнюю встречу он попросил меня: "Помоги!", но я ничем помочь ему не мог. Несколько лет назад отец сказал мне: "Мы все в этот мир приходим налегке и уходим налегке, а там, где мы будем после смерти, нам не страшны никакие препятствия".

Мой отец - Иосиф Исаакович Пахтер, полковник медицин-ской службы, фронтовик, орденоносец, любил осмысливать все, что происходило с ним, а потом он систематизировал события своей жизни, но не для себя, а для меня. На листах бумаги он писал в двух колонках, что успел сделать за месяц, а что не успел, при этом он никогда не говорил об объективных и субъективных причинах, из-за которых ему не удалось выполнить задуманное. Он методично переносил все невыполненное на следующий месяц.

Иосиф Исаакович Пахтер.
г. Одесса, 80-е годы.
Из семейного архива
И. И. Потоцкого.
Публикуется впервые

Когда мне исполнилось восемь лет, отец написал список из тридцати книг, который я должен был прочитать и обсудить с ним. В этом списке на первом месте стояли Пушкин, Лермонтов, Фет и Тютчев. Отец сам мне выбирал стихи, а некоторые просил меня выучить наизусть. "Суть поэзии, - говорил он мне, - в том, что ты постоянно постигаешь прежде неведомое, твой язык становится богаче, к тому же поэзия заряжает твой дух бодростью". Очень быстро чтение книг для меня из обязанности перед отцом превратилось в наслаждение. Я до сих пор благодарен отцу, что он научил меня любить книги, отличать настоящую литературу от фальшивой, не бояться душевных усилий для постижения прозы Пруста или Кафки. Отец приучил меня и к еврейской литературе на идише, а потом и к бабелевской прозе. Он первым объяснил мне, почему рассказы Исаака Бабеля обрели мировую известность, почему они так выразительны, а герои их совсем не красуются, а ведут себя, как в настоящей жизни. "Литература, - внушал мне отец, - не обязана строиться на внешнем эффекте, а должна обладать магией фраз, потоком эмоций, а мир, изображаемый писателем, должен быть подвижен, как и пейзаж, изображаемый в книге, меняющийся от мыслей персонажа".

Отец родился в 1921 году и жизнь его была отнюдь не легкой, ведь с отрочества он привык преодолевать препятствия. Полуголодная студенческая юность (он поступил во Второй киевский медин в 1938 году), фронт, служба в дальневосточных гарнизонах, где верхушка армейского начальства отнюдь не блистала умом и интеллигентностью. Как же он мог всегда оставаться бодрым, не терять приветливого взгляда, быть выше повседневных разочарований.

Я редко видел его грустным, свою усталость он старался не показывать, а ведь суточные дежурства в госпитале изматывали не только физически, но и нравственно. Только после смертей больных его лицо становилось опустошенным, словно внутренний голос твердил ему, что в смерти того или иного человека виноват он - его лечащий врач. И эта боль у отца никогда не проходила.

Семейный портрет:
Иосиф Исаакович Пахтер
и Раиса Борисовна Потоцкая,
г. Владивосток, 50-е годы.
Из семейного архива И. И. Потоцкого.
Публикуется впервые
Семейный портрет:
Иосиф Исаакович Пахтер
и Раиса Борисовна Потоцкая, г. Бикин,
Хабаровского края,
70-е годы.
Из семейного архива И. И. Потоцкого.
Публикуется впервые

О гибели всей семьи отца на войне я узнал только в двенадцать лет. Помню, что мы шли с отцом по июльской тайге, вышли на поляну, где устроили первый привал. Прямо у подножия сопки. И тут отец изменившимся голосом, скорбным и печальным, поведал мне о своем еврейском местечке в городке Старые Ушицы и о том, что в 1942 году фашисты совершили чудовищное преступление, расстреляв всех евреев. Рассказывал он медленно, даже слишком медленно, голос его стал чересчур напряженным, а я сразу стал напуганным и несчастным, вот отцу и пришлось меня утешать. "Я должен был тебе это рассказать, - сказал он мне, - всю правду о твоих убитых родных, потому что ты должен любить их не меньше, чем я". После рассказа отца тайга для меня потеряла свое величие, потому что во мне проносились видения, и я четко представлял ров, куда сбросили тела дедушки Исаака, бабушки Розы, их троих детей. А ночью я испытал первую бессонницу, но утром отец, увидев мое бледное лицо, сказал: "Страх - позорное чувство для мужчины".

На фронте отец был врачом 1264-го стрелкового полка 380-й стрелковой дивизии, командовал санитарной ротой, окончил войну старшим врачом 1262-го стрелкового полка 380-й Орловской дивизии (Второй Белорусский фронт). Я часто спрашивал у отца: "Как тебе было на войне?", а он меня отсылал к прозе Виктора Некрасова и к стихам Бориса Слуцкого, Константина Симонова, Давида Самойлова, Юрия Левитанского. И цитировал из последнего: "Как я спал на войне, в трескотне и в полночной возне, /на войне, посреди ее грозных и шумных владений! /Чуть приваливался к сосне - и проваливался. Во сне /никаких не видал сновидений…" Несколько раз к нам в гости приезжали бывшие сослуживцы отца - те, с которыми он делил окопы, отстреливался, поднимался в атаки в защитной гимнастерке, кто уцелел. Они говорили, что отец на войне был смел и не поддавался панике, берег, как мог, своих подчиненных. Однажды он признался: "На войне часто было страшно, но страх свой нельзя было никому показывать". Тогда же он напомнил первую строфу одного из стихотворений Симонова: "Не раз видав, как умирали / В боях товарищи мои, / Я утверждаю: не витали над ними образы ничьи…"

Трое суток отец не спал после взятия Орла - оказывал помощь раненым. А еще память его хранила стоны тяжелораненых; обморок от усталости совсем молоденькой медсестры; тяжелую смерть старлея Грузмана, подорвавшегося на мине… Отец редко рассказывал о войне, словно оберегал меня от своей памяти. Только однажды, впервые познакомившись в июне 1974 года с моим тестем, тоже фронтовиком, полковником авиации Евгением Павловичем Самодаевым, он целый вечер проговорил о войне. Говорили они о своих погибших товарищах, о разочаровании теми генералами, которые ими командовали, но и о том, что все-таки они эту войну выиграли, посрамив и уничтожив фашистов. В их беседе совсем не присутствовало громких слов, ведь они сами на войне чудом уцелели, отлучились от смерти. Я не прерывал их беседы, а всего лишь был слушателем, не задающим никаких вопросов.

…Помню отца в походной гимнастерке, пришедшего с учений на таежном полигоне, его улыбчивые глаза, обращенные на жену Раю. Они познакомились в Балте в 1948 году и в этом же году поженились. Всегда удивительно бережно относились друг к другу. Почти никогда не разговаривали между собой на повышенных тонах. Мама не всегда поддерживала отца в его одержимости приобретать книги, но никогда по этому поводу у них не возникало ссор и недоразумений. В дальневосточных городах в книжных магазинах хорошие книги никогда не были дефицитом.

На Дальнем Востоке, в гарнизонах служило множество военных врачей-евреев. С начала пятидесятых годов прошлого века. По вполне понятной причине, связанной с изощренным антисемитизмом Сталина. 13 января 1953 года "Правда" опубликовала информацию об аресте "врачей-убийц", следствие должно было окончиться в самое ближайшее время. При этом акцент был сделан на том, что в основном арестованные - евреи. Никита Хрущев в своих мемуарах фиксирует: "Сталин, безусловно, был подвержен позорному недостатку, который носит название антисемитизм". Недаром же составлялись в Москве (и не только!) списки врачей "неарийского" происхождения с указанием домашних адресов. Впрок заготовлялись и эшелоны для отправки евреев на Дальний Восток и уже явно не по собственному желанию. Мне рассказывали многие евреи, что они пережили в эти дни, но ведь врачам-евреям было еще труднее. Свидетельствую, что мой отец никогда Сталину не поклонялся.

В студенческой довоенной молодости отца было общение с еще одним незаурядным человеком - поэтом Иваном Елагиным. Иван Веневиктович Елагин родился во Владивостоке в 1918 году, его дед был известным публицистом, краеведом, а отец поэтом-футуристом. Они учились в киевском медине на одном курсе, но в 1941 году Елагин остался в Киеве, а в 1944 году оказался в Германии. Уже в 1947 году в Мюнхене вышла первая книга его стихов "По дороге оттуда". В 1938 году (именно тогда Елагин и отец поступили в медин) он написал:

О Россия - кромешная тьма…
О куда они близких дели?
Они входят в наши дома,
Они щупают наши постели…

Разве мы забыли за год,
Как звонки полночные били,
Останавливались у ворот
Черные автомобили…

И замученных, и сирот -
Неужели мы все забыли?

У Елагина отец учился внутренней свободе, умению пересилить свой страх и всегда и везде отстаивать свое мнение. Рассказы о нем были многочисленны, и отец совсем не удивился, когда в питерских и московских журналах в середине восьмидесятых годов прошлого века начали появляться его стихи. "Вот видишь, - говорил мне отец, - я оказался прав: Иван - настоящий поэт".

Отец совсем не удивился, когда я в пятнадцать лет написал первое стихотворение о гетто: "Бороду ребе не бреет - пальцы в ней внуковы греет…" Когда я ему его прочитал, он сказал: "Поэт должен быть чувствителен к чужой боли, а боль по погибшему местечку ты передашь обязательно своим детям и внукам". Так получилось, что первой моей книгой стихов "Звезда Давида" я обязан профессору, доктору филологических наук Степану Петровичу Ильеву. Книга появилась в 1990 году и полторы тысячи экземпляров разошлись за несколько месяцев. Отцу не все в этой книге нравилось, но мне было радостно, потому что я встречал одесских поэтов (таковыми они себя считали), и они меня величали главным одесским сионистом. Отец мне сказал: "Антисемитизм - клиника, вид особо опасного психологического заболевания, но вылечить от него невозможно". Потом Ильев блестяще развил эту тему, рассказывая мне, что многие его коллеги по университету открыто возмущались, что он был рецензентом моей книги. Все-таки там есть хорошие стихотворения, недаром же многие стихи потом печатались в Москве и Киеве, переведены на два языка: финский и английский. Теперь мне кажется, что без этой книги у меня не было бы других опубликованных книг.

…В светила медицины отец не вышел, но он был хорошим врачом, помощь больным всегда оказывал бескорыстно. Всегда говорил: "Зарплату мне платит государство, как-то на нее прожить я могу". Квартиры, путевки в санатории всегда добивалась мама, отец этого делать не умел, да и не хотел. И никогда не обращался к начальникам, которых лечил, а они, вылечившись, обычно про него сразу же забывали. "Надо радоваться солнцу, - говорил он, - и как можно дольше сопротивляться болезням". У него было красивое и мужественное лицо.

Как мне его не хватает!

Мы жили бедно и ветра звучали,
Стучали к нам по темному окну,
Но что все пораженья и печали,
Когда отец мой выиграл войну...