Светлана Чачко
Первые описания воздействия Холокоста на психику переживших его появились, когда в среде психологов и психотерапевтов стало шириться осознание того, что классические психоаналитические представления о депрессии, горе и реакциях на травму не позволяют в полной мере понять и оценить последствия этой трагедии. К сожалению, этот процесс, процесс осознания и переосмысления, затянулся на долгие годы. И в результате очень большой пласт информации был утерян.
Уже тогда было очень трудно, а сегодня стало практически невозможно получить полные и, главное, достоверные данные со слов очевидцев происшедшего о перенесенных ими страданиях. Известный московский психиатр М. И. Буянов [1, 2] связывает это, в первую очередь, с тем, что судьбы узников были очень разными: большинство из них было уничтожено сразу по прибытии в лагеря, и об их переживаниях мы можем только догадываться. Выживали же, в первую очередь, молодые люди, не имеющие достаточно знаний и неспособные тонко описывать свои ощущения, а также представители рабочих профессий, которые также не могли достаточно объемно и полно рассказать о себе. [1, 2].
На мой взгляд, суть проблемы не только в этом. Если тщательно просмотреть список публикаций, касающихся различных психологических аспектов Холокоста, обращая внимание, в первую очередь, на год издания, можно увидеть, что большая их часть относится к концу 50-х - второй половине 60-х гг. К тому времени ушли из жизни многие из тех, кто пережил Холокост, будучи взрослыми людьми. Они могли бы немало нам рассказать о пережитом. Кроме того, за 10-15 лет выжившие либо уже справились с последствиями травмы, либо травматические симптомы приобрели хроническую форму. Более того, те, кто приходил на прием к психотерапевту, в большинстве своем обращались не за психологической помощью, а за справкой, которая подтверждала, что они перенесли тяжелую психотравму. В результате выводы, которые делали разные ученые, зачастую противоречили друг другу. Часть исследователей прослеживала четкие признаки болезненной симптоматики, низкую адаптированность, общее ухудшение жизнедеятельности. В противовес выводам об ущербности переживших Холокост в литературе появились, например, описания их исключительного умения справляться с проблемными ситуациями. Эти исследования были посвящены великолепным адаптивным способностям и быстрой восстанавливаемости переживших Холокост [21].
Одним из первых, а может быть, самым первым, кто сделал попытку описать психологические последствия Холокоста, был Б. Беттельхайм, психолог и психиатр, переживший Дахау и Бухенвальд, а затем эмигрировавший в США. Но наиболее известной, на сегодняшний день, является работа В. Франкла, психолога, пережившего Освенцим. Реакции узников он разбивает на три фазы: 1. Шок поступления. 2. Типичные изменения характера при длительном пребывании в лагере. 3. Освобождение [6].
Не может быть никаких сомнений в том, что лишение свободы и попадание в концлагерь для многих оказалось шоком. То, что казалось обычными слухами, вдруг стало реальностью для тысяч людей. "Когда началась война, пошли разговоры об уничтожении Гитлером еврейской нации. Мои родители не верили этому. А когда родители все-таки надумали ехать, было уже поздно…", - говорит П. Заславская (Сойкис), потерявшая в годы оккупации всех близких: родителей, бабушку, четырех сестер и братьев [3]. Этот шок был настолько невыносим, что значительное число заключенных умерло вскоре после интернирования в лагеря. Они умирали не от голода, не от болезней. Просто все защитные механизмы их психики были разрушены. "Очень страшно было, когда детей отрывали от родителей и разводили по разным колоннам. Крики, плач… Женщины теряли сознание, а некоторые замертво падали от разрыва сердца", - вспоминает Н. Анапольский. [3]. Некоторые кончали жизнь самоубийством. Такие смерти были особенно часты на начальном периоде лишения свободы [16].
Невероятная по силе психическая травма возникала, когда новоприбывшим становилось известно о существовании газовых камер. Одна мысль об этом вызывала у заключенных ужас. Однако среди узников были и такие, кто воспринимал смерть в газовой камере как избавление от самоубийства. [5, 6].
Довольно быстро паника сменялась апатией, равнодушием. Массовый характер и привычность смерти в лагере приводили к притуплению эмоциональных реакций заключенных [16]. Эти перемены свидетельствовали о начале следующей фазы - фазы изменений характера. В этой фазе у людей обострялись все чувства, они были всегда начеку, всегда в ожидании опасности. "Не спать ночь … и слушать, слушать малейший шорох - это было нормально", - пишет Л. Грипс [3]. Жизнь заключенных ограничивалась удовлетворением ситуационных, наиболее насущных потребностей. Самой основной из них было желание есть. С. Вайсблей описывает это так: "Когда крестьяне начали возить на завод свеклу, они незаметно бросали ее нам. Люди с жадностью набрасывались на испачканные землей корни, грызли их сырыми" [3]. Некоторые даже после освобождения так и не смогли наесться. Рассказывает И. Кальницкая: "После гетто меня преследовало чувство голода, и, окончив школу, я поступила в Одесский институт пищевой промышленности. Но попасть на подходящую работу, чтоб избавиться от этого чувства, мне так и не удалось" [3].
Все, что происходило в окружающем мире, осознавалось заключенными лишь в значительно приглушенном виде [5 ,6]. Кроме апатии, во второй фазе появлялось также выраженное возбуждение. Основной причиной возбуждения было ощущение невозможности одиночества. Чем бы человек ни занимался в лагере, он всегда был на виду. Собственно, в этот период психику узников концлагеря можно описать с помощью двух признаков: апатии и агрессии [5, 6].
Фаза освобождения характеризуется тем, что бывший узник еще не в состоянии радоваться жизни - ему надо сначала научиться этому [6]. Увы, это удавалось не всем. После освобождения из лагерей в течение нескольких первых месяцев умирало по приблизительным подсчетам до 25 % спасенных [2]. Трудно сказать точно, в чем была причина такой высокой смертности. Она могла быть результатом болезней и недоедания. Освобожденных было слишком много, и не всем им была оказана своевременная медицинская помощь. Вопрос о том, что им может быть необходима психологическая помощь и поддержка, даже не рассматривался.
Многие узники держались за жизнь в надежде на воссоединение с семьей [20]. Они верили, что где-то есть люди, которые их помнят и любят, и что надо выжить ради них. Однако, освободившись, большинство выживших оказалось перед фактом гибели практически всех друзей и родственников. "После освобождения родители поехали в Балту. Им показали общую могилу, куда были сброшены расстрелянные дети", - рассказывает М. Заславская-Сигинур. [3]. Часто обстоятельства их смерти были настолько ужасными, что продолжать оставаться жить там, где это произошло, было невыносимо. Кроме того, вернувшись, бывшие узники концлагерей и гетто обнаруживали, что их дома разрушены, а вещи разграблены, что соседи равнодушны или враждебны, а в округе не осталось в живых ни одного еврея, с которым они были бы знакомы до войны.
Как бы ни было ужасно происшедшее с этими людьми, они должны были как-то восстанавливать свою жизнь и … жить дальше. Поскольку им приходилось начинать все практически с нуля, условия жизни были нищенские. Не было жилья, мебели, посуды, даже одежды, а продукты отпускались по карточкам. Практически невозможно было найти не просто хорошо оплачиваемую, а хоть какую-то работу. Особенно остро эта проблема стояла на территории СССР. Когда еврей указывал в анкете, что он во время войны находился на оккупированной территории, к нему сразу начинали относиться с подозрением. Логика была проста. Оккупанты отправляли евреев в концлагеря или заставляли селиться в гетто, где большинство было уничтожено. Раз человек жив, значит, с ним что-то не так. Скорее всего, он - предатель. Доходило буквально до анекдотических ситуаций. Например, мой дед, попавший в гетто в 16 лет, к моменту освобождения достиг призывного возраста и ушел воевать. По возвращении он как человек, побывавший в немецком плену, не мог устроиться на работу, вынужден был голодать, но зато был принят в ВУЗ без экзаменов как участник боевых действий.
Часто между бывшими узниками практически сразу после освобождения заключались браки. Создание семьи и рождение ребенка, в первую очередь, было попыткой компенсировать потери и избавиться от ощущения одиночества. Многие выжившие женщины рожали прямо в лагерях для перемещенных лиц, как только становились физически на это способны [4]. За редким исключением, детей называли в честь погибших. Для многих спасшихся новорожденные дети стали символом победы над нацизмом, символом будущего [20].
Большое число выживших европейских евреев решило эмигрировать. Часть из них отправилась в Израиль, часть - в Соединенные Штаты Америки. Но и те, и другие столкнулись с крайне отрицательным отношением к себе. Конечно, им была оказана местными еврейскими организациями небольшая финансовая помощь, на этапе обустройства их материально поддерживали дальние родственники. Беда в том, что их никто не хотел слушать. В Израиле они долгие годы были вынуждены выслушивать оскорбления. Им кричали "мыло!", поскольку не представляли, как можно терпеть унижения и издевательства и идти на смерть, не сопротивляясь. В Соединенных Штатах их убеждали, что "это осталось в прошлом", "что было, то прошло", "будь благодарен за то, что ты получил в Америке", "смотри на вещи позитивно". Все это заставляло выживших умолкать, замыкаться в себе. А ведь им была необходима эмоциональная, психологическая реабилитация.
Для людей, вернувшихся из концлагерей, было характерно проявление таких симптомов, как тревожность, хроническая усталость, возбудимость, неусидчивость, ослабление памяти и способности к концентрации, раздражительность, депрессии и головные боли. У 78 процентов проявлялись невротические симптомы; 47 процентов жаловались на ночные кошмары [6]. "Я до сих пор вскакиваю ночью в ужасе от наплывающей на меня картины", - говорит Н. Анапольский [3]. Некоторые симптомы проявлялись сразу, другие - через 3-6 и более месяцев. У 44 процентов они приняли хроническую форму. Многие по сей день страдают от последствий пребывания в нацист-ской неволе. Была установлена прямая зависимость между величиной процента людей с невротическими симптомами и условиями жизни в конкретном лагере. Так, тяжелые неврозы после возвращения демонстрировали 52 процента тех, кто в концлагере превратился в "мусульманина" (истощенного человека, выглядевшего больным, исхудавшим и больше не способным на тяжелую физическую работу) и 75 процентов тех, кто перенес сыпной тиф [5, 6, 16].
Чрезмерные душевные и телесные нагрузки оказывали негативное влияние на физическое развитие как детей, так и взрослых. Многие дети и подростки в физическом и психическом отношении остались на том же уровне развития, на котором находились во время ареста. Причем эти дефекты развития так и не удалось поправить. [6]. Что касается взрослых, то для них было характерно, наоборот, преждевременное старение. Практически все врачи, которые в своей работе сталкивались с пережившими Холокост, отмечали, что эти пациенты выглядели старше своего возраста [20].
К настоящему времени так и не сложилось единого мнения относительно последствий воздействия предыдущей травмы на психическую жизнь переживших Холокост. Одна точка зрения состоит в том, что перенесенная травма навсегда оставила свой след в психике тех, кто выжил, и делает их уязвимыми к воздействию разнообразных стрессогенных факторов. Другая настаивает, что индивиды, сумевшие нейтрализовать влияние психической травмы, в будущем оказываются более устойчивыми в различных психотравмирующих ситуациях [10, 11, 12, 15, 17, 18].
Одним из тех, кто в своей работе сделал серьезную попытку рассмотреть вопросы, касающиеся психологических последствий Холокоста по прошествии 52 лет, был Ш. Робинсон [14]. Он утверждает, что те, кто выжил, довольно успешно адаптировались к мирной жизни. Однако проблемы пенсионного возраста актуализировали в них ранее пережитое. В соответствии со своими наблюдениями Робинсон подчеркивает, например, что пережившие Холокост демонстрируют более позитивные представления об окружающем мире, чем группа сравнения.
В некоторых работах 1948-1951 г.г. [7, 9] утверждалось, что хотя после освобождения у детей и подростков и проявлялись отдельные признаки невроза, они были несущественными [7]. А накопленная агрессивность будет ими использоваться для повышения продуктивности деятельности [9].
Действительно, пережившие Холокост часто компенсируют свой негативный опыт профессиональными достижениями, внешне благополучной семейной жизнью. Это своего рода их стратегия выживания, позволяющая им адаптироваться к жизни. В то же время, пережитое в нацистской неволе продолжает разрушительно влиять на психическое здоровье бывших узников. У них отмечаются болезненные состояния, вызванные яркими неконтролируемыми ассоциациями. Например, при виде человека, протягивающего руку, у выжившего возникало воспоминание о товарище по лагерю, который подобным образом поднимал руку во время пыток, или вид аллеи вызывал зрительное представление длинного ряда виселиц с висящими на них трупами [8]. Неоднократно зафиксированы случаи совершения самоубийств такими людьми, хотя после их освобождения из заключения прошло 40-50 лет, и они процветали, по крайней мере, если судить по внешним признакам [13]. Самоубийства ряда известных и социальноуспешных людей, переживших Холокост, демонстрируют нам потенциальный риск неверной оценки душевных страданий оставшихся в живых перед лицом очевидного успеха. К примеру, Примо Леви, выживший в Освенциме, химик и победитель нескольких литературных конкурсов. 11 апреля 1987 он совершил самоубийство в собственном доме, в Турине, в Италии, через сорок два года после освобождения. Бруно Беттельхайм совершил самоубийство в 1991, через 53 года после того, как попал в концентрационный лагерь.
Эли Визель утверждает, что, несмотря на то, что минуло много лет после окончания войны, страшные воспоминания продолжают волновать бывших узников [19]. Подтверждением его точки зрения могут послужить слова Е. Гладкой: "Прошло более 50-ти лет, а мучительные воспоминания, болезни, страшные сны не дают мне покоя" [3]. К тому же ситуацию осложняет то, что в настоящее время бывшие узники - это пожилые люди. Ведь у многих из этих людей не было перед глазами нормальной модели старения. В лагере, в гетто старость, слабость, болезни означали немедленный смертный приговор. И потому выход на пенсию, обострение болезней, смерть близких и другие факторы стресса, характерные для данного возраста, вызывают новые эмоциональные кризисы, которые пробуждают старые травмы.
В середине апреля я принимала участие в конференции, которая проходила в Москве в МГУ им. М.В. Ломоносова. Один из вопросов, который мне был задан, звучал примерно так: "Скажите, а в чем сегодня актуальность Вашего
Литература:
1. Буянов М.И. Холокост и психиатрия // Тень Холокоста. Под ред. И.А. Альтмана. - М.: Фонд "Холокост", 1998. - С. 106-110.
2. Буянов М.И. Холокост и психика. - М.: Российское общество медиков-литераторов, 1998. - 100 с.
3. Живыми остались только мы: Свидетельства и документы // Под ред. Б. Забарко. - К.: Задруга, 2000. - 578 с.
4. Пайнз Д. Бессознательное использование своего тела женщиной. - СПб: Б.С.К., 1997. - 198 с.
5. Франкл В. Основы логотерапии и религия. - СПб.: Речь, 2000. - 286 с.
6. Франкл В. Человек в поисках смысла. - М.: Прогресс, 1990. - 368 с.
7. Deutsch E. Personhood, Creativity and Freedom. - University of Hawall Press, Honolulu, 1982. - 105 p.
8. Etinger L., Strom. A. Mortality and Morbidity after Excessive Stress; A Follow-up Investigation of Norwegian Concentration camp Survivors. - N.Y.: Humanities Press, 1973. - 79 p.
9. Friedman P. The road back for the DP's: Healing the psychological scars of Nazism, Commentary, 1948, 6. - P. 508-510.
10. Harel Z., Kahana B., & Kahana E. Social resources and the mental health of aging Nazi Holocaust survivors and immigrants. International handbook of traumatic stress syndromes. - New York: Plenum Press, 1993. - P. 241-252.
11. Kaminer H., & Lavie P. Slip and dreaming in Holocaust survivors. Journal of Nervous and Mental Disease, 179 (II), 1991. - P. 664-669.
12. Leon G., Butcher J., Kleiman M., Goldberg A., & Algamor M. Survivors of the Holocaust and their children. Journal of Personality and Social Psychology, 41,1981. - P. 303-316.
13. Rapp S.R., Parisi S.A., & Walsh D.A. Psychological dysfunction and physical health among elderly medical inpatients. Journal of Consulting and Clinical Psychology, 56, 1988. - P. 851-855.
14. Robinson S. Late effects of persecution in persons who as children or young adolescents survived Nazi occupation in Europe, Isr Ann of Psych. and Rel Disciplsnes, 1979. - P. 3-17.
15. Rosenzweig S. The Picture-Association Method and its Application in a Study of Reactions to Integration. 1975. - 234 p.
16. Ryn Z.J. Death and Dying in the Concentration Camp. American J. of Social Psychiatry, 3 (3), 1983. - P. 32 - 38.
17. Shanan J. Surviving the survivors: late personality development of Jewish Holocaust survivors. International Journal of Mental Health, 17 (4), 1989. - P. 42-71.
18. Whiteman D.B. Holocaust survivors and escapees - their strengths. Psychotherapy, 30 (3), 1993. - P. 443-451.
19. Wiesel, Elie. One Generation After. New York: Schocken Books, 1982.
20. Williams S.S. The Impact of the Holocaust On Survivors and Their Children. - http://www.billwilliams.org/HOLOCAUST/holocaust.html
21. Yehuda R., Schmeidler J., Elkin A., Wilson S., Siever L., Binder-Brynes K., Wainberg M. & Aferiat D. Phenomenology and Psychobiology of the Intergenerational Response to Trauma. // International Handbook of Multigenerational Legacies of Trauma. Ed. by Y. Danieli. NY: Plenum, 1998. P. 639-655.
|
Программы Общественной организации "Общинный дом еврейских знаний "МОРИЯ" осуществляются при содействии Еврейского распределительного комитета "Джойнт" и еврейской общины г.Балтимор (США). |