Альманах "МОРИЯ" № 4 (2005 г.)

Елена Каракина

МИР ДОЛЖЕН ЗНАТЬ О ПОЭТЕ

Четверть своей жизни, даже больше, поэт и художник участвовал в войнах. В первой мировой, а затем в гражданской. Война отнимала возможность заниматься живописью, зато не мешала писать стихи, записывать впечатления в дневник, делиться ими с близкими в письмах. Потом поэта убили. Потом поэта забыли.

Ему было двадцать шесть, что, согласитесь, солидный возраст для питомца муз в этой стране. Некоторые даже до двадцати не доживают. Особенно, если идет война, а поэт, как ему по чину положено, «невольник чести». Забыт же был еще и потому, что сражался на стороне проигравших, золотопогонник. К счастью, его родня оказалась из людей не робкого десятка и сохранила архив. К счастью, не перевелись еще люди, понимающие, что знание прошлого — залог понимания будущего. Можно было бы назвать их «хранители», но они еще и созидатели. Вот благодаря им и появилась книга «Вениамин Бабаджан. Из творческого наследия». Два тома, в которых собраны стихи, статьи, дневниковые записи, письма, фотографии поэта, его рисунки и живопись. Книга как раз подоспела к 110-летию со дня рождения Вениамина Симовича Бабаджана, родившегося в один год с Исааком Бабелем. Стремился ли главный виновник торжества, Сергей Зенонович Лущик подгадать к юбилею? Возможно, но маловероятно. Сергей Зенонович — не любитель юбилеев и урочных торжеств. А подготовка к изданию книги началась давно. Как минимум, пятнадцать лет назад. Интерес же к личности Бабаджана возник раньше, много раньше.

Что заставляет энергичных, умных людей заниматься исследованиями, поисками, возвращением утраченных было имен, печатанием забытых было текстов? А что гонит их покорять горные вершины, спускаться в черные извивы пещер, пересекать смертельные ледяные полыньи в стремлении к полюсу, сгорать под беспощадным солнцем, в странствиях по пустыням? Жажда познания мира, наверное.

Люди менее деятельные утоляют эту жажду, лихорадочно листая страницы книг, где речь идет о риске, поиске и открытиях. Недаром так популярен приключенческий жанр и жанр детектива. В их основе схожая задача: сделать неизвестное — известным, скрытое — явным, загадочное — понятным. Потянуть нужную ниточку, чтобы размотался клубок. Иногда этому способствует счастливый случай. «Счастливый случай» — понятие, впрочем, относительное, как правило, — он всего лишь качественный скачок, результат раздумий и труда. Надо быть Ньютоном, чтобы яблоко, упавшее на голову, не набило шишку, а осенило законом всемирного тяготения. Спят по ночам все, но только Менделееву приснилась таблица химических элементов. «Илиаду» и «Одиссею» Гомера читал каждый образованный человек, но нужно родиться Шлиманом, чтобы раскопать Трою. В истории появления книги В. Бабаджана тоже имел место счастливый случай:

«В 1960-х годах в Одессе на чердаке некоего дома при ремонте крыши была найдена пачка полуистлевших писем. Как оказалось, фрагмент переписки 1911-1916 годов семьи Бабаджан (можно думать, ремонтировали крышу дома № 23 по Троицкой улице, который когда-то принадлежал этой семье). Нашел письма инженер-строитель Семен Лившин, будущий известный сатирик (ныне живет в Сан-Диего, США), подарил их своему приятелю, любителю старины, Сергею Калмыкову, а тот, в свою очередь, узнав о разысканиях вокруг издательства «Омфалос», передал С. Лущику. Всего — 17 писем. Наиболее значимы: восемь — от В. Бабаджана к сестре Тотеш, два — от Тотеш к брату, одно — Михаила Лопатто к сестрам Бабаджан».

Здесь даже не один счастливый случай, а целая цепочка: письма нашел не кто-нибудь, а образованный человек, осознающий ценность документов времени, хотя бы и частной переписки. Его приятель, «любитель старины», оказывается заодно и близким знакомым исследователя, который как раз занимается разысканием сведений об одесском издательстве «Омфалос», действовавшем с 1915 по 1920 гг. А одним из создателей и активнейших деятелей «Омфалоса» как раз и является В. Бабаджан.

Не вызывает никаких сомнений — даже если бы и не уцелела семейная переписка на чердаке, все равно творческое наследие поэта было бы издано. Сейчас, когда оно собрано воедино, даже несведущему становится понятна масштабность личности В. Бабаджана. За двадцать шесть лет, отпущенных ему судьбой, из которых фактически шесть прошли в действующей армии, он успел не только выпустить три сборника стихов, но написать и издать монографии о М. Врубеле и П. Сезанне. Книга о Сезанне по сей день считается лучшей из того, что было написано о творчестве великого художника, положившего начало многим направлениям живописи ХХ столетия.

Сохранившаяся живопись и графика свидетельствуют о таланте Бабаджана — художника. А о том, как он знал и понимал музыку, говорят его письма. Дневниковые же записи не могут не поразить трезвостью и жесткостью оценки ситуации в стране, провидением недалекого будущего:

«Настал век крикунов и мерзавцев, которые хотят все забрать в свои руки и повести общее дело к гибели. И эта гибель не за горами, мы скоро снова обратимся в сборище жалких рабов, целующих ноги даже не Монарха Б-жьей Милостию, а просто пастуха с кнутом, который будет нас доить, резать и стричь».

Эти строки записаны в дневник в июне 1917 года, но и сегодня легко согласиться с каждым словом. Такой же современностью звучания шелестят стихи:

Осень звенит прозрачностью
В бледнеющей синеве.
Море и берега опустели,
Трава стала суше и гуще,
Акации притаились,
Ожидая того дня,
Когда налетит ветер
И сорвет слабые листья.
И солнце уже не серебристо:
Его лучи заметно пожелтели,
И вот этим-то янтарем
Наливаются яблоки и груши,
Виноград и пушистая айва.
И вот этим-то янтарем
Наполняется моя душа,
Ясной и пустой теплотой
И готовностью долго жить.

Такие стихи и сегодня мог бы написать поэт, смотрящий глазами живописца — натюрморт на переднем плане, фоном ему одесский пейзаж умирающего лета, янтарная прозрачность, «ясная и пустая теплота души». Правда, далеко не все стихи так современны. Поэтическое наследие Бабаджана неоднородно. Но при этом, нельзя сказать, что перед читателем — произведения начинающего или, тем более, доморощенного поэта. Он хорошо владеет поэтической формой (отличительный знак одесской литературной школы, когда писали не просто «стихи», а учились мастерству, набивая руку на канцонах, триолетах, сонетах и т. д.). Бабаджан предстает и как искусный мастер литературной мистификации — направления, в котором любили упражняться поэты первых десятилетий ХХ века, — в то же время он — автор жестких военных стихов, политической сатиры, лирик, перемежающий лирику с издевательской иронией и автоиронией, иногда — просто шутник, летописец одесской журнальной жизни, веселящийся вместе с товарищами по цеху:

…Тоскливо жители Одессы
Вздыхали об упадке прессы,
И был нередко одессит
Слезой уныния омыт.
Но вот весной за две недели
До Пасхи (славный был денек!) –
Киоски вдруг поголубели:
Родился «Южный огонек».
Катаев там колол с размаху
Свой поэтический орех,
Бобович там писал без страху,
И Долинов имел успех.
Там экстатический Багрицкий
Своею музою персидской
Нас многократно чаровал.
Ну, словом, и велик и мал,
И стар и млад, с горы и дола,
И мужеска и женска пола,
Как рыбки из пруда в реке,
Соединились в «Огоньке»…

Часть стихов публикуется по сборникам В. Бабаджана «Кавалерийские победы» (выпущенный под именем К. Бутковский), «Всадник», «Зоя: Стихи», часть — по прижизненным публикациям в периодике и позднейшим статьям. Но немалая часть публикуется впервые — по тетрадям поэта, сбереженным его родственниками. Расшифровкой и редактированием рукописей стихотворений занималась Алена Леонидовна Яворская, заместитель директора по научной работе Одесского литературного музея. Она же, вместе с С. З. Лущиком является составителем сборника, редактуру которого осуществила Ольга Михайловна Барковская. Но даже огромность и кропотливость этого труда не угасила ни в сотруднике литмузея, ни в сотруднике ОГНБ им. Горького желания дополнить творческое наследие В. Бабаджана отдельной статьей, предваряющей стихи поэта об известной танцовщице Эльзе Крюгер. Здесь необходимо уточнить: все до единой статьи издания по форме и по содержанию — комментарии. Статьи О. М. Барковской, А. Л. Яворской и, конечно же, С. З. Лущика. Никаких домыслов, любые предположения аргументированы. Аргументами служат, в первую очередь, документы (свидетельства об окончании гимназии, записи в книгах раввината, справки о зачислении и т. д. ), затем сообщения в прессе, извлечения из писем и, наконец, позднейшие воспоминания современников. По содержанию двухтомник «В. Бабаджан. Из творческого наследия» не уступает лучшим образцам серии издания Академии Наук СССР «Литературные памятники». По форме же могут быть претензии, довольно серьезные. Оправданием может служить то, что книга печаталась в рекордно короткий срок. А обвинением — что тиражом всего лишь в триста экземпляров.

И здесь, пользуясь уже языком совсем другого автора, хочется закричать, да что там, взвыть: «Это что ж такое получается, граждане?!». А получается вот что: на последней странице книге выражена сердечная благодарность составителей книги тем, кто помогал ее издать. В списке — пять имен. Получается, что во всей Одессе нашлось лишь пять человек, помимо составителей и редактора, одержимых жаждой открытия, жаждой поиска, жаждой познания. Очевидно, остальные хорошо усвоили слова мудреца: «кто умножает познания, тот умножает печаль». Жаль, не усвоили других слов того же мудреца: «Сила жаждет, и только печаль утоляет сердца».

Теперь, когда собрано воедино все, что представляется возможным собрать за десятилетия о жизни, смерти, творчестве Вениамина Симховича Бабаджана, можно ли не печалиться? Можно ли не скорбеть о том, каким бы был город, если бы не выбили людей, которые этот город насыщали, наполняли своим существованием? Только эта печаль не утоляет сердца. Бередит, бередит, бередит. Но не станем останавливаться на печальной ноте. Во всем стоит находить светлую сторону.

Сборник «Дневники, письма, стихи» Всеволода Багрицкого, поэта погибшего в девятнадцать лет, был издан двадцать два года спустя после его смерти. Выпускали в свет книгу две женщины. Мать Всеволода и девочка, в которую он был влюблен. Что может быть сильней материнской любви? Что может быть романтичней любви первой? Две разные любви опубликовали «душу в заветной лире», сделали так, чтобы она «пережила прах» и «убежала тленья». Это был не долг, или не только долг перед погибшим. Это была потребность сердца, необходимость. Мир должен был узнать о поэте, сыне поэта, и запомнить его.

Потребность сердца возникает не только у тех, кто связан родственными узами. Достаточно жить в одном городе. Достаточно любить этот город. Любовь должна длиться на протяжении жизни. Тогда и выйдет книга, достойная поэта, расстрелянного, когда ему исполнилось целых двадцать шесть.