מוריה
Альманах "МОРИЯ" № 4 (2005 г.)
Михаил Рашковецкий
Коллекция семьи Минкус-Нудельман в Музее истории евреев Одессы
на открытии конференции.
Одесса, 2003 г.
Коллекции имеют свою судьбу. Я хотел бы поделиться некоторыми личными воспоминаниями о судьбе коллекции семьи Минкус-Нудельман. Эта история, на мой взгляд, сама по себе представляет интерес для истории “музейной” Одессы.
Насколько я знаю, в начале был Дмитрий Исаевич Гутахов. Он был одним из инициаторов идеи передачи коллекции муниципальному Музею личных коллекций им. А. Блещунова. Как известно, Борис Адольфович Минкус предполагал передать ее туда в полном объеме. И это, безусловно, было оправдано. Дом Блещунова стал одним из центров личного собирательства еще тогда, когда не обладал официальным “музейным” статусом. В последние годы эта репутация была поддержана благодаря успешной деятельности муниципального музея во главе с директором С. И. Остаповой.
С другой стороны, семья Минкусов, ее история, ее разветвленные связи в среде одесской интеллигенции, как родственные, так и дружеские, представляла собой благодатнейший “куст”, как выразительно охарактеризовала ее Светлана Ивановна, на карте одесских “культурных насаждений”. Поэтому идея создать специальное помещение для представления коллекции как нельзя более подходила и характеру музея личных коллекций, и специфике самой коллекции Минкуса.
Однако к тому времени, когда это начинание медленно, но уверенно подвигалось к своему окончательному воплощению, в Одессе возник и начал активную деятельность новый музей — Музей истории евреев Одессы. И Дмитрий Исаевич предложил поработать над тем, чтобы часть семейной коллекции оказалась у нас. В конце 2002 года эта идея была вынесена на суд Бориса Адольфовича, и ее адвокатом достаточно долгое время выступала Анна Александровна Мисюк, которая была одной из матерей-основательниц музея на Нежинской. К. А. Верховская, директор центра “Мигдаль”, который открыл наш музей, попросила нас ускорить решение вопроса о передаче коллекции в еврейский музей.
и Миша Минкусы
на празднике Ханука
в санатории д-ра Ландесмана,
1915 г.
Однако Борис Адольфович колебался. И его можно было понять. Во-первых, история Одессы уже знала, по крайней мере, один пример учреждения еврейского музея. Это был Всеукраинский музей еврейской культуры им. Менделе-Мойхер Сфорима, основанный к 10-летию Октябрьской революции. Финал этого богатейшего по своему собранию музея был плачевен, о чем с горечью писал в своих воспоминаниях профессор Саул Боровой. Об этом печальном опыте помнит вся одесская интеллигенция, ностальгируя и по другим музеям этой поры (“Старая Одесса”, “Степова Україна” и Музей современного искусства).
Учтем, что для Бориса Адольфовича Боровой — это не просто авторитетнейший историк, для него он был “Саулушкой”, одним из ближайших друзей.
Была, вероятно, и вторая причина для колебаний, кстати, очень характерная для многих представителей одесской интеллигенции. Это своеобразное товарищество одесситов во многих случаях табуировало проблемы этнокультурных водоразделов. Вообще, проблема наполнения одесского еврейского музея существует как проблема концептуальная. Одесса — интернациональный город, и многие до сих пор считают, что выделение какой-то одной части населения по принципу “пятой графы” является натянутым и неоправданным. Понятно, что таких сомнений нет в случае представления религиозных предметов. Но ведь Одесса была для многих евреев местом ассимиляции или аккультурации — такой более политкорректный термин в ходу у исследователей последних десятилетий. Савранский ребе когда-то выразился жестче: “За семь парахмонес вокруг Одессы полыхает геенна огненная”. Эта фраза стала поговоркой не случайно.
И действительно, что нового или важного мы узнаем об одесском писателе, ученом, художнике, враче, инженере, торговце, и так далее, если уточняем, что он — еврей?
Архитектурные эскизы
Бродской синагоги.
Одесса, 1908 г.
Публикуется впервые.
Насколько существенен этот факт, предположим, для самого Бориса Адольфовича, замечательного ученого-”холодильщика” многие годы преподававшего в вузе, именуемом ныне как Академия холода, на своем родном русском языке? Позволю себе ответить на этот вопрос чуть позже…
Когда я впервые шел домой к Борису Адольфовичу, то был настроен весьма решительно. Я ощущал себя торопящимся налетчиком. Если да, то да, если нет, то нет, и не будем размазывать кашу по столу. Борис Адольфович смотрел на меня чуть искоса и сверху вниз (не знаю, как это у него получалось при его невысоком росте). Он предложил нам чаю с недорогими конфетами. Они лежали в конфетнице, которая сама по себе внушала чувство почтения. И я сразу очутился в другом времени, в другом мире, уютном и неспешном. В мире, где, невзирая на возраст, думают не только о дне сегодняшнем…
Борис Адольфович не говорил ни да, ни нет, и все время приговаривал “Надо посоветоваться с Диной…”. Дина Михайловна Фрумина замечательный одесский художник и преподаватель, с довоенных лет дружила с Раисой Эммануиловной Нудельман. Одной из самых любимых “устных” историй Дины Михайловны был рассказ о случайной встрече Раисы Эммануиловны и Бориса Адольфовича в послевоенной Одессе. В центре города подруги увидели молодого человека, пытающегося подвязать некстати отвалившуюся подошву. Этим молодым человеком оказался Борис Минкус, вскоре ставший мужем Раисы Нудельман. Дина Михайловна многие десятилетия была одним из ближайших друзей этой семьи, и, конечно же, ее мнение стало решающим фактором для решения Бориса Адольфовича. Однако и Дина Михайловна составила свое, в целом благоприятное, мнение не сразу. Вначале она передала для временного хранения и экспонирования свой автопортрет 1934 года и уговорила Бориса Адольфовича согласиться на временную передачу в наш музей нескольких живописных работ Раисы Эммануиловны (среди них — и уникальный портрет Саула Яковлевича Борового) и этюдов Моисея Муцельмахера. Затем наши “строгие судьи” убедились в том, что временно переданные экспонаты “работают” не только в экспозиции для посетителей, но и в журнальных и электронных публикациях.
Наша совместная работа по подготовке конференции памяти С. Борового подтолкнула их к окончательному решению: летом 2003 года Борис Адольфович подписал дарственную, согласно которой Музею истории евреев Одессы передавалась коллекция, состоящая из значительного числа произведений искусства и фотографий. Подчеркну еще раз: списки подаренных нам предметов Борис Адольфович составлял вместе с Диной Михайловной. Многие из этих предметов были представлены на выставке, приуроченной к 100-летию со дня рождения Саула Яковлевича. Борис Адольфович выступил во время церемонии открытия конференции и был, вместе с Диной Михайловной, в числе самых почетных гостей на открытии выставки в музее. Однако, по условиям дарственной, Б. А. Минкус оставался “пожизненным хранителем” подаренной коллекции. В экспозиции и на выставке была представлена лишь малая часть дара Минкуса. Он просто не мог расстаться со многими любимыми образами, запечатленными на холстах и на фотографиях. Я помню, как он пожаловался мне на то, что “скучает по Раисочке”. Речь шла об автопортрете Р. Э. Нудельман 1950 года, одной из самых обаятельных работ коллекции. Мы тут же привезли этот автопортрет к нему домой и повесили его на указанное Борисом Адольфовичем место.
Почти сразу после проведения конференции мы начали подготовку к проведению выставки дара Б. А. Минкуса. Мы планировали открыть эту выставку к 100-летию со дня его рождения. И мы открыли ее, но к глубокому прискорбию, к этому времени Борис Адольфович уже ушел из жизни. В связи с этим вспоминается еще один характерный эпизод из истории коллекции. Сразу после печального события, когда мы ожидали приезда в Одессу из Москвы наследников Бориса Адольфовича, ряд людей, к мнению которых я привык прислушиваться, (в том числе опытных музейных сотрудников) настойчиво рекомендовали мне как можно быстрее “вступить в права владельца коллекции”. Действительно, с формальной стороны большая часть подаренных музею предметов оставалась в квартире уже без “пожизненного хранителя”, и должна была быть немедленно перемещена в музей. А если говорить неформально, мы все помним случаи, когда наследники значительных одесских (и не только одесских) коллекций, мгновенно и радикально распыляли или попросту разбазаривали уникальные собрания. Был еще один эмоциональный мотив, который побуждал меня немедленно забрать дар Минкуса.
Автопортрет Х., м.
1950 г. ОХМ.
Когда Борис Адольфович передавал мне для выставки “Портрет Саши”, то есть, своего племянника Александра Княжицкого (одна из лучших живописных работ коллекции), он как бы вскользь заметил: “А по поводу этого портрета Саша, наверное, будет с вами судиться…” Борис Адольфович иногда шутил без улыбки, с серьезным выражением лица. А у меня начисто пропадает чувство юмора, когда речь идет о сохранности музейной коллекции. Вот с такими чувствами, в ожидании приезда в Одессу того самого племянника Саши, я позвонил Дине Михайловне и выразил свою твердую решимость забрать дар Минкуса в наш музей. Дина Михайловна не менее твердо сказала мне, что это будет выглядеть некрасиво и поступать так ни в коем случае нельзя. Она попыталась меня успокоить относительно предполагаемых мною сутяжнических наклонностей приезжающего племянника, но, честно говоря, не убедила меня. Как и Тамара Петровна Михайличенко, которую я просил убедить Дину Михайловну в своей правоте и которая отказалась это делать так, как была уверена в правоте Дины Михайловны. Однако начинать скандальную эвакуацию даров после этого разговора с Диной Михайловной уже было невозможно. При всей преданности музейным ценностям мы решили, что человек дороже (в данном случае речь шла не только о наших чести и достоинстве, но и о добром имени Дины Михайловны и светлой памяти о Борисе Адольфовиче). В итоге, все завершилось так, как обещала Д. М. Фрумина: Александр Княжицкий оказался не просто интеллигентнейшим человеком, но еще и с “музейным уклоном”: как раз в этот период он готовил открытие Музея просвещения в Москве. Он охотно помогал нам в процессе перемещения дара Минкуса “на новую квартиру” и, уже в качестве наследника, подарил нам несколько личных предметов Бориса Адольфовича, представлявших мемориальную ценность и представленных позднее на выставке памяти Минкуса.
Портрет художника
Д. М. Фруминой.
Х., м. 1959 г. ОХМ.
Именно эта выставка дает нам возможность показать существенные различия между экспозициями Музея личных коллекций и Музея истории евреев Одессы, при всех их общих чертах. В музее Блещунова представлен достаточно узкий семейный круг, что придает экспозиции более синхронный характер, нежели диахрония нашей выставки. Блещуновскую коллекцию можно было бы назвать так: “Семья замечательных людей”. Отец, Адольф Борисович Минкус, известный одесский архитектор, сын Михаил — известный архитектор, начинавший свою деятельность в Одессе и продолживший ее в Москве, сам даритель, академик Борис Минкус, замечательный инженер и педагог, его сестра — Рика, талантливый литератор и переводчик (Борис Адольфович ушел из жизни, как раз завершая свою работу о сестре), его жена — Раиса Эммануиловна Нудельман, замечательный художник, брат жены — выдающийся советский ученый и инженер Александр Нудельман.
Все это было показано и на нашей выставке, но несколько в ином контексте. Во-первых, история семьи Минкус-Нудельман была развернута, как уникальная иллюстрация чуть ли не всех периодов истории одесских евреев, начиная от времени благословенного градоначальничества дюка де Ришелье (фотография прапрабабушки) вплоть до конференции памяти С. Я. Борового, которая была проведена в 2003 году.
Портрет проф.
С.Я. Борового. Х., м.
Действительно, по семейному преданию прапрабабушка пришла к дюку за рекомендацией, необходимой для городской “прописки” того времени. Ришелье вышел к ней в домашней одежде, и прапрабабушка выразила сомнение в том, что перед ней действительно градоначальник. Тогда Ришелье вышел и вернулся уже в официальном мундире. Это предание говорит не только об общеизвестных фактах “механизма” регистрации новоприбывших одесских жителей и о не менее известной личной порядочности и скромности Ришелье. Оно раскрывает и важную страницу в истории одесских евреев, для которых Одесса стала единственным крупным городом российской империи, где их встречали так же, как и представителей других национальностей (или, точнее, вероисповеданий). Причем, образ самой “родоначальницы” (фотография, естественно, была сделана гораздо позже описываемых в легенде событий) выглядит столь по-одесски, что никаких сомнений в достоверности этой истории у зрителя не возникает.
Для нашего музея интересен прадедушка Моисей Штифельман, один из многих одесских купцов-суконщиков, который был старостой синагоги в районе Пересыпи. Его сын, Илья Моисеевич был врачом пересыпской больницы для бедных, остановка конки у его дома так и называлась “Остановка Штифельмана”. Для нас важно, что бабушка Этля Израилевна вышла замуж за ювелира Боруха Абовича и у них родился сын Адольф Борисович (хотя, как вы догадываетесь, в Книге рождений одесского раввината будущий известный архитектор записан как Аба Борухович). Разветвленность этой семьи также представляет интерес сама по себе, и в одном семейном ряду у нас оказались таганрогский фотограф Иосиф Рубанчик и известный одесский архитектор Федор Абрамович Троупянский. Конечно, он проектировал не только еврейские здания, но на нашей выставке было уместно вспомнить такие его постройки, как здание Общества приказчиков-евреев и зала “Унион”, Мемориал жертвам погрома 1905 года на 2-м еврейском кладбище, разгромленном, кстати, относительно недавно, и здание школы Столярского.
Портрет Саши Княжицкого.
Х., м.
Мать Бориса Адольфовича, Клара Исааковна, вероятно, не была “замечательным человеком”, если это качество отмерять по критериям серии “ЖЗЛ”. Но, судя по детям, она была замечательной мамой и женой. Причем, как и ее мама, Мальвина Моисеевна, она успешно совмещала семейные обязанности со служебными: и та, и другая преподавали в еврейских учебных заведениях. Настоящей жемчужиной этого семейного фотоальбома, развернутого нашей экспозицией является фотография 1915 года, на которой Боря, Миша и Рика Минкусы в предполагаемых костюмах братьев Маккаби сняты на празднике Ханука в санатории доктора Ландесмана, сиониста по своим политическим взглядам. Видеозапись Бориса Адольфовича, в 99-летнем с лишним возрасте, вспоминающего детскую песенку о ханукальных “свечечках” соединяет то, что прерывалось, казалось бы, безвозвратно…
Даже уделяя место Александру Нудельману, мы подчеркивали не столько его выдающуюся роль в области военной и гражданской техники, сколько особенности его семейного круга. Именно в нашем музее на семейной фотографии Нудельманов можно было увидеть отца известного сегодня (и строго “засекреченного” вплоть до совсем недавнего времени) конструктора. Эммануил Абрамович Нудельман, прививший сыну интерес к технике, окончил еврейское техническое училище “Труд”, а его мать, Эсфира Исааковна, как пишет сам Б. А. Минкус в “Моей семье”, “в молодости была профессиональным революционером. В дальнейшем — трогательная мать шестерых детей”.
Двор на греческой.
Офорт.
1943 г.
Второй важной особенностью нашей экспозиции является то, что в круг ее персонажей включены не только члены семьи Минкус-Нудельман, но и их близкие друзья. Так, значительное место на выставке занимал образ Саула Борового, представленного и в многочисленных фотографиях и на уже упоминавшемся портрете работы Раисы Эммануиловны. Не менее важным для нас был и образ ее подруги Дины Михайловны Фруминой. От Фруминой и Раисы Нудельман ассоциативно-временные цепочки связывали разные поколения одесских художников: их учителей и друзей (работы Т. Фраермана, М. Муцельмахера, А. Постеля) и учеников Дины Михайловны (живопись Д. Рихтера и Л. Межберга). Купцы и врачи, архитекторы и художники, инженеры, музыканты, литераторы… Просто друзья или родственники. Помимо самостоятельной художественной ценности представленных живописных и графических работ Раисы Эммануиловны, (что было подчеркнуто позднее, на ее персональной выставке в нашем музее), мы стремились раскрыть перед зрителями атмосферу, образ жизни необычайно разветвленного круга людей, известных и не очень известных, ни в коем случае не замыкающихся в узко этнических границах, но в силу семейных традиций и воспитания, тянувшихся друг к другу и в счастливые, и в трагические мгновения своей судьбы.
Семья Минкус-Нудельман и ее история уникальна, и в то же время типична для Одессы, города, где различные культуры и смешивались, и искажали, и обогащали друг друга. Историю Одессы нельзя грубо “расселять” по национальным квартирам, иначе мы получим очередную лжеисторию. Но нельзя и нивелировать этнокультурные оттенки, без понимания и ощущения которых мы так же не поймем и не прочувствуем специфику нашего многонационального города. В силу особенностей демографического состава Одессы на протяжении ее двухвековой истории и “особенного” отношения к “еврейскому вопросу” со стороны официоза и в советские времена, и в более ранние периоды, наши усилия по созданию и развитию Музея истории евреев Одессы закономерны и необходимы. Думаю, это и есть ответ на вопрос, прозвучавший в начале статьи. Вот почему мне представляется оптимальным решение Бориса Адольфовича Минкуса и Дины Михайловны Фруминой разместить коллекцию в двух музеях: одесском муниципальном и еврейском общинном.
Сабанеев мост.
Офорт.
1946 г.
И еще два личных воспоминания. Перед открытием “минкусовской” экспозиции в музее Блещунова мы встречаемся с его директором Светланой Ивановной Остаповой (а еще точнее, со Светой, с которой я дружу уже много лет, со времен совместной работы в Художественном музее) у Бориса Адольфовича, чтобы доделить “недоделенное”. Света нервничает, я тоже, а Борис Адольфович, чуть наклонив голову, смотрит на нас, как обычно, сверху вниз и молчит. После некоторых приоритетных для блещуновского, но не для нашего музея, предметах, речь заходит о 8-ми уникальных архитекторских планах-эскизах перестройки Бродской синагоги 1908 года, выполненных Адольфом Борисовичем Минкусом. Светлана Ивановна, отмечая приоритет еврейского музея, говорит о важности этих экспонатов для обоих, и предлагает их разделить. Я вроде бы соглашаюсь, но вроде бы и не совсем. Мы смотрим на Бориса Адольфовича. Он молчит. И тогда Света сама выносит решение: делить такой комплект нельзя, значит, он должен быть в Музее истории евреев Одессы. Борис Адольфович молчит, но уже совсем по-другому…
И второе воспоминание. Я осматриваю “минкусовский” зал в музее Блещунова и испытываю острый приступ зависти и жадности, в связи с представленными фотографиями и документами о комплексе Еврейской больницы, в разделе, посвященном архитектурному творчеству Адольфа Борисовича Минкуса. А потом вдруг осознаю: в том, что мы можем вспомнить о Еврейской больнице, не только в Музее истории евреев, но в Одесском муниципальном музее и есть та истина и справедливость, которая, вероятно, и является главной целью не только музейных сотрудников.
Редакция и автор статьи выражают благодарность А. Г. Чацкому за предоставленные фотоматериалы.
