Нина Брумберг
(О сочинении А. И. Солженицына “Двести лет вместе”)
Ох-хо-хо!.. Не собиралась я ничего говорить. Даже и читать не собиралась этот опус (двухтомный, однако!). Листанула, правда. Невозможный, тяжеловесный язык — личное изобретение писателя. Сочинение, полное злобы. Дикий комплекс неполноценности. Жаль. И потом: почему только двести лет? Есть свидетельства, что евреи на Киевской Руси селились гораздо раньше. Да и на Руси Московской при царе Алексее Михайловиче проживали они в Немецкой слободе. Выкресты, правда. Лютеране. Это именно Алексей Михайлович начал прорубать окно в Европу. Только делал это не так лихо, как сын его Петр. В его царствование приезжали и селились в Москве артисты, музыканты, мастера, просто грамотные иностранцы. При царе Алексее Михайловиче была выстроена “Комедийная хоромина” и сыграна первая русская комедийная пьеса. “Артаксерксово действо” она называлась. Написана была по библейской Книге Эсфири. Играли для молодой царицы Натальи Нарышкиной, на которой женился овдовевший царь. Было это в 1672 году.
Вот как давно все связано! А еще можно обсудить тему “Триста лет вместе” (триста лет татаро-монгольского ига). Тема не менее актуальная. Культуры, так или иначе, переплетены между собой. Это нормально. Иначе и не бывает.
“Втравила “ меня в чтение книги моя коллега и сотрудница. Не еврейка, правда. Но полукровка. Не чистокровная русская. Да и бывают ли чистокровные? Когда-то знали свою родословную и гордились ею. А потом наступило время “простого народа” — Иванов, не помнящих родства, следовательно, “чистокровных русских”.
Сначала насчет покаяния, к которому писатель так настойчиво призывает евреев... Что ж, это мы уже проходили. Кто Христа распял? “Кровь его на нас и на детях наших...” Но зачем так публично? Дети Александра Исаевича по еврейским законам — евреи. И национальные разборки можно было бы произвести в собственном домашнем кругу, а не выносить на публику свои эмоции и потрясающее невежество в самых неожиданных вещах.
Пришлось-таки прочесть. Оба тома. Чтоб не оказаться в известной всем нам ситуации: “Я Пастернака не читал, но...”. Очень тяжелое было чтение. Но я сквозь него, что называется, “продралась”. С большим трудом. Попутно разбирала книги “по еврейскому вопросу”, которые были в моем доме (Лесков и иные прочие). В числе прочих свалилась на меня (в прямом и переносном смысле слова) книга “Русская идея и евреи”. Сборник статей под редакцией Зои Крахмальниковой. Первая же статья — “О национальном покаянии”. О, Господи! И здесь то же самое!.. Казалось, составитель сборника — вполне приличный человек. И опять каяться призывает?! Да нет же! Автор упомянутой статьи — известный религиозный философ Георгий Федотов говорит совершенно об ином: “...Почему Россия — христианская Россия — забыла о покаянии?...о покаянии национальном, конечно...?”. Вот о чем можно и нужно говорить. Только о собственном покаянии. И не судить других.
Но автор книги “Двести лет вместе” судит. Да с каким еще апломбом. Ни тени сомнения, что имеет на это право. Расскажу здесь о том, как менялось мое отношение к этому писателю. Разумеется, для всех нас (кто такие “мы”? — пожалуй, не берусь дать точную формулировку) потрясением явился “Один день Ивана Денисовича”. Новизна тематики, смелость автора и тот факт, что это напечатал “Новый мир” — все было невероятно. А дальше? Рассказы. Тоже факт удивительный. “Матренин двор”, конечно, лучше других, но и прочие хороши. Затем — “В круге первом”… Тоже интересно. Там я уже понимала, что Лев Рубин изображен весьма иронически, а Дмитрий Сологдин и Глеб Нержин — славные люди. Однако же, когда я говорила друзьям, что Солженицын, пусть и в глубине души, все же антисемит, все удивлялись: “Да нет же! Что ты выдумываешь? Глупости! Как такой человек и такой писатель (подразумевалось — великий) может быть антисемитом?”
“Раковый корпус” тоже читала взахлеб и, пожалуй, уже тогда эта вещь показалась мне сильнее и интереснее предыдущей. Может быть, потому, что автор писал о себе. А это, как правило, лучше “литературы”.
Что же мы читали потом? “Ленин в Цюрихе”, “Август четырнадцатого”. О Ленине и Надежде Константиновне я читала, вспоминая Алеся Адамовича. Его слова: не нужно писать о том, чего не любишь. Вполне вероятно, что не он первый это сказал, но услышала я — от него. Ах, до чего же Александр Исаевич не любит Владимира Ильича! Я тогда не знала ничего о деньгах германского штаба для русской революции и не поверила Александру Исаевичу. Подумала, что все, наверно, было как-нибудь не cтоль уж безобразно. А поверила лишь тогда, когда прочла об этом у журналиста Д. Шуба — бесстрастно и документально доказательно. “Август” читала уже с трудом. Прочла ли до конца — не помню. Как верно заметила моя приятельница: “Претендует на Льва, а смахивает — на Алексея”. “Архипелаг ГУЛАГ” прочитала от корки до корки. Я к тому времени уже много знала. Но ровно так же, как считаю безнравственным не прочесть записки евреев, выживших в немецком лагере или в гетто, если воспоминания эти попадают в мои руки, я должна была прочесть и “Архипелаг”. Тогда это было всё. “Теленка” я уже не читала. Да и многое другое тоже. Потому что получала я книги, в основном, от моей университетской подруги. Не только перечисленные выше, но и многие другие: “самиздат”, “тамиздат”... Жизненные обстоятельства разводят людей, и так случилось, что виделись мы теперь гораздо реже. Чрезвычайно редко. Потом узнала, что Наташа моя вышла замуж. К возобновлению дружбы я не стремилась. Там шла своя жизнь: муж, дети, бесконечные обыски... Я не обладала таким бесстрашием, как они. А еще боялась что-нибудь не так сказать. К тому времени у меня уже накопились некоторые вопросы и претензии к этому писателю.
Лишь когда услышала по “ихнему” радио, что писателя арестовали и отвезли заграницу на самолете прямо в наручниках, тут же позвонила. Наташа меня узнала по голосу, пригласила приходить. Я зашла, стала приходить помогать, и так было до самого ее отъезда.
Они поселились в Вермонте. Письма мои не доходили (а может быть, ее письма не доходили до меня). Некоторые сведения об их тамошней жизни вызывали у меня недоумение.
А потом случилась “перестройка”. Из небытия стали возникать друзья, которых мы давно проводили, как похоронили. Кто приезжал в гости, кто возвращался навсегда, кто просто жил здесь подолгу. А писатель все не ехал и не ехал. Занят был. Постепенно я стала безумно бояться его приезда. Казалось, он имеет необыкновенное влияние на умы. Вот приедет — как Сим Симыч — на белом коне и станет президентом! Ничего хорошего для России не будет, это я уже понимала.
Переписка стала возможна. Я получила от Наташи очень хорошее, теплое письмо. И вот наконец-то они едут. На поезде через всю Россию. И что же? А ничего, “к вящему моему удивлению”, как говаривали в старину. А я-то! Даже стихи написала с перепугу. Вот они.
Приехала подруга из Вермонта.
Уж восемнадцать лет прошло с тех пор.
Так странно всё: замужество и дети.
И жизнь потом — партийная наоборот.
Сначала мне письмо она прислала.
Его я даже получить боялась.
Но нет. Наташа прежняя моя.
И все слова — ее. И голос тоже.
Вот фотография с детьми. Чудесно.
Он тоже здесь. Властитель дум. Мыслитель.
Лев Толстой? Что ж, претендует.
Хотя, быть может, и не сознает.*
* Ох, сознает. Еще как!
Хочу рассказать еще кое-что. После перестройки стали все печатать. В частности, журнал “Нева” объявил, что будет печатать “Красное колесо”. Мне сделали подарок: подарили подписку на “Неву”. Получила журналы. Но прочесть “Красное колесо” не смогла. Не осилила. Очень было совестно. Много комплексовала. Винила, конечно, себя. А через какое-то время услышала от очень известного нашего журналиста такой рассказ про этот опус. Он был в Париже. В самом начале перестройки, когда ни у кого денег не было. Заключил пари — подумать только! — на сто франков! — что прочтет “Красное колесо”. Пари выиграл. Очень красочно живописал, как через текст продирался и как сводило скулы от скуки. Но осилил все же. И тогда я себя простила и больше ничего читать не пыталась. Потому что: раскроешь что-нибудь, а там — такой тяжеловесный язык (словотворчество самого писателя), что читать это невозможно. Дело ведь вовсе не в том, что у Пушкина была Арина Родионовна. Была она, думаю, у каждого. Или почти у каждого. У меня так целых две было в нашей коммунальной квартире — моя деревенская полуграмотная тетка из подмосковного села Хованское и Анна Кузьминишна из деревни Белоглазово — бабушка известного впоследствии лингвиста Альфреда Наумовича Журинского. У Александра Исаевича была хотя бы Матрена. И что же? Перестал слышать. Возомнил, что он сама Арина Родионовна и есть.
Потом по телевидению были передачи “Встречи с Солженицыным”. Их слушали довольно внимательно, но, по-видимому, они не вызывали того резонанса, который требовался. Мне понравилась передача, где Наташа рассказывала, как дети помогали ей работать над архивами.
Видела передачу, где Солженицын и Струве рассказывают про то, как они дарили библиотеки малым городам. Боже, как они оба умилялись и удивлялись! Представляете, в маленьких городах России читают книги! А что же там неандертальцы живут, что ли? В нашем маленьком городе Данилове в Ярославской области (оттуда родом, между прочим, альтист Данилов — герой романа Владимира Орлова) читают книги, читают толстые журналы и даже пишут стихи. Только журналы выписывает и оплачивает Джордж Сорос. Что же делать? У своих руки не доходят. А Сорос позаботился. Между прочим, я приходила к Виктору Александровичу Москвину, директору Библиотеки-фонда “Русское Зарубежье” с просьбой о книгах для нашего маленького бедного городка. Ответа я не получила. Никакого. Наверное, евреям об этом не положено заботиться. Разве что “полным ассимилянтам”. Библиотека “Русское Зарубежье” — это библиотека моего детства — я родилась в соседнем доме и жила напротив.
И последняя из передач этой серии (из тех, что я видела) — о проблемах школьного образования. Александр Исаевич все знает. Например, что химию надо преподавать вместе с биологией. Не иначе. Лев Николаевич-то поскромнее был. Организовал школу для крестьянских детей в Ясной Поляне, и руководил ею по собственному разумению. Не кричал на всю Россию, что знает, как надо.
И вот, наконец, вышла книга. Сначала первый том. Через большой интервал — второй. А кругом — рецензии, телевизионные передачи, да и полуузбечка моя на работе заваливает меня вырезками из “Известий”! Видела лишь одну из передач, касающихся книги Солженицына. В программе Александра Архангельского “Тем временем” обсуждали книгу эту Мариэтта Чудакова и Александр Осовцов. Речь шла о засилье евреев в советском правительстве. И профессиональные историки, и Марк Дейч ясно показали, что это не совсем так. Зачем мне повторять прописные истины? Сделаю лишь одно замечание. Благожелательный ведущий передачи Александр Архангельский, пытаясь вступиться за писателя, говорит: “Александр Исаевич — математик, и потому все время считает...” Во-первых, математикам совершенно не свойственно считать. А во-вторых, с чего это ведущий взял, что Солженицын — математик? Школьный преподаватель математики — отнюдь не математик. Писатель, правда, в передаче не участвовал и ведущего поправить не мог. Но Наталья Дмитриевна там была, и она могла бы проследить, чтобы ее мужа не подставляли так грубо. Это как раз она закончила механико-математический факультет МГУ, училась в аспирантуре мехмата, работала вместе с академиком Колмогоровым. Она-то и есть настоящий математик. Сколько бы лет назад она математику ни бросила.
Ну, а теперь — о книге в целом. Потому что разбирать ее подробно и указывать на все, что там неверно — от этого можно с ума сойти.
Впрочем, в целом — не получится. Придется говорить лишь о нескольких фрагментах и о некоторых аспектах двухтомника. Иначе будет то же, что у тех историков и журналистов, кто унизился до того, чтобы уличать писателя в неточностях, передергивании и т.п. А я не хочу!
Вот случайно вижу в именном указателе (во втором томе) имя И. М. Гельфанда. Нахожу, что же о нем написано. Сахаров сказал, что И. М. сказал: “Мы устали помогать этому народу решать его проблемы.” О, Господи Боже, милостивый! Мало ли кто что сказал! При желании можно собрать столько весьма и весьма резких, обидных и оскорбительных высказываний русских о евреях, что мало не покажется! И что же? “Судить нужно не по словам, а по делам”, — кажется, есть соответствующий текст в Евангелии, но я не смогла его найти.1 Да к тому же нехорошо разводить сплетни, Александр Исаевич! Недостойно мужчины, да еще к тому же великого писателя. Вам лично Сахаров сказал, что Гельфанд сказал... А вы тут же — по секрету всему свету. Ах, как некрасиво... К тому же, вполне возможно, что или И. М. не совсем то сказал, либо Андрей Дмитриевич не совсем так передал его слова.
Так вот, академик Гельфанд сделал для образования детей России (а значит, и для русских детей) так много, как никто другой. Сорок лет назад (в 1964 году) он создал при механико-математическом факультете МГУ заочную математическую школу. Академик А. Н. Колмогоров организовал школу-интернат для математически одаренных детей. Это замечательно. Но Израиль Моисеевич считал, что вырывать школьника из привычной среды — большая психологическая травма. Кроме того, по его мнению, не нужно заранее “обрекать” человека на занятия исключительно математикой. Главное — научить его думать. Рассуждать, а не следовать слепо за учителем, который лишь один “знает, как надо”. Тысячи и тысячи детей из российской глубинки окончили ВЗМШ, не уезжая из дому. Не все из них стали математиками. Ну и хорошо. Значит, есть агрономы, биологи, литераторы, инженеры и многие другие, кто умеет четко и самостоятельно мыслить, а не живет по чужой указке. Все они добрым словом поминают заочную школу. Многие, став студентами МГУ, приходят к нам работать.
Я работаю в этой школе около двадцати лет. Знаю школьников провинции и потому, что занимаюсь здесь работой периферийных филиалов нашей школы, и потому, что часто и подолгу живу в маленьком городе (г. Данилов в Ярославской области).
Дети из российской “глубинки” — необычайно одаренные и очень хотят учиться.2 Им бы еврейских родителей — с их традиционным в еврейской среде стремлением учить детей грамоте и всему, чему только можно, чуть ли не с пеленок. Беда российская — пьют! Многие родители даже “детские деньги” пропивают. Опять, наверно, евреи виноваты?! Академик Гельфанд, например … Или я.
И. М. Гельфанд сейчас живет в Америке. Но и вы там прожили 18 лет. И я собиралась уехать. Да вот не смогла. Даже ради сына.
А что чувствуют те, кто уезжает?
...”И все же снится мне Россия.
Боль эта непереносима...
Так тяжко корни вырывать
И связи-нити разрывать.
Ах, если б можно под наркозом.
Под общим. Хоть содрать всю кожу...
Пусть кровоточит. Пусть болит...
Забуду все. Учу иврит.”
Вот так уезжают евреи из России. А вы их пинками подгоняете. Да это счастье для нашей страны, что еще много евреев здесь осталось.
Так уж вышло, что внуки мои — евреи меньше, чем наполовину. Больше русские. И еще татары. Все же те из них, кому пять лет и даже четыре года, умеют читать, считать и немного писать. Знают почти весь латинский алфавит и немного — квадратное письмо. По мере сил учим их языкам. А языков в семействе нашем много: немецкий, французский, английский, итальянский, иврит, идиш, даже шведский и польский. Что ж, сказывается дурная наследственность! Вот только с матерной речью они еще не познакомились. Но ничего, русский город Данилов научит. Владимир Буковский рассказал (см. “МН” № 46 за 2003 год), что вы, А. И., без мата разговаривать не можете. Но не в осуждение. Напротив, весьма благожелательно! Это правда?
Однако некоторые евреи вам все же нравятся! В интервью, которое вы дали Виктору Лошаку, вы рассказываете про Александра Этермана, про его статью в израильском журнале “Время искать”. Протянутая навстречу рука! Я прочла эту статью. Мне прислали ее текст из Израиля. Как автор перед вами благоговеет! “Живой классик”! Еще бы не понравилось!
Кто может знать? Рассудит время.
Всерьез? Иль это лишь пустяк?
И оказалось: Пушкин — гений!
А Бенедиктов — просто так.
Мне было интересно прочесть статью, которая вызвала у вас столь бешеный восторг. Тем более, что я знала Сашу еще в Москве. Он был моим студентом в МИИТе в то время, когда евреев не принимали в университет. Доходило до того, что русские дети стыдились поступать на механико-математический факультет МГУ, зная, что туда наверняка не примут их друзей-евреев. Саша Этерман относился к той компании моих студентов, которые провожали меня до метро, а потом как-то незаметно мы оказывались на Таганке, где я тогда жила. Разговаривали, естественно не об алгебре или же алгебраической теории кодов, а...не знаю, о чем. Потом я потеряла его из виду. Встретила случайно. Оказалось, мы живем на одной улице. Саша стал невероятным ортодоксом, абсолютно нетерпимым к чужому мнению или же образу жизни. Перед отъездом в Израиль Саша сказал мне буквально следующее: “Вам совершенно незачем ехать в Израиль. А я поеду. Я должен научить их, как жить. Потому что я точно знаю, как надо. Возможно, сначала это придется делать с оружием в руках. Но потом они привыкнут и согласятся, что так лучше”. «Для этого не обязательно уезжать отсюда», — возразила я.
Да, конечно, Саша написал очень “смиренную” статью, где слово “либерализм” повторяется без меры. Но, “сколько ни повторяй слово “халва”, во рту сладко не станет. И вы, Александр Исаевич, безошибочно распознали “своего”, т.е. такого же тоталитариста, как и вы сами, сквозь все эти интеллигентские разговоры.
Вернемся же к книге. Прежде, чем с ней проститься, перелистала еще раз. Статья Этермана написана и опубликована, когда вышел лишь первый том. Пожалуй, там больше смирения, чем во втором. Но теперь уже вышли оба тома, и много написано о книге и историками-профессионалами, и журналистами. Лучше я все равно не напишу, поскольку знаю, наверно, меньше. Но что же получается? Каждый из них опускается до полемики с вами, ловит на неточностях, мелочах и сознательной подтасовке, передергивании фактов. Я этого делать не буду. Скажу лишь об общем впечатлении. Мне вас искренне жаль. Вы обнаружили бездну дикости, нетерпимости, прямого бесстыдства. Надо же! Написать, будто бы в телесных наказаниях нет ничего страшного для евреев. Ведь применяли их к крепостным! Да еще в восемнадцатом веке Абрам Ганнибал не разрешал управляющему применять телесные наказания в своем имении!
Посмотрела бы я на вас в такой ситуации! Небось, студента Боголюбова сечь нельзя. Вера Засулич даже в Трепова стреляла. А тут, значит, можно? И действительно, кто они такие, евреи эти? Что-то вроде дикарей. Ведь устраивали же англичане резервации для индейцев — коренного населения Америки. Значит, и для евреев черта оседлости — нормально. Подумаешь! А вот Менахем Бегин вспоминает, что в его родном Брест-Литовске, где зверствовало местное начальство, евреи умирали не от физических страданий, а от унижения и обиды.
Несколько слов о рекрутчине. Как принудить народ, который на протяжении веков не брал в руки оружия, в языке которого нет и слов для обозначения этих понятий, отбывать наравне с другими воинскую повинность? Как? Но и тут Александру Исаевичу все нипочем.
Читаешь его рассуждения о погромах — сердце болит и кровью обливается. Даже пнуть такого светлого человека, как Владимир Галактионович Короленко — нисколько ему не совестно.
И о Ходасевиче — походя. Да, его дедом был Брафман — выкрест, гонитель евреев и хулитель Талмуда. Это была и личная трагедия поэта, и трагедия его матери. Владислав Ходасевич — замечательный русский поэт. Его стихи — явление русской поэзии, и сделать с этим ничего невозможно.
Немного еще о стиле книги. Наверно, это не понравится автору, но в книге столько цитат (я бы сказала, что она практически состоит из цитирований), что в голову приходит лишь любимое ругательство нашего учителя, нашего вождя Владимира Ильича: “талмудист и начетчик”. Хотя, конечно, слово “талмудист” столь “любимый” Солженицыным Ильич употребляет совершенно неверно.
Да и цитирует автор без разбору, всех подряд. Роман Рутман пишет... Померанц говорит...Ну и что? Этот сказал, тот сказал... Если Григорий Соломонович много знает (что, конечно, достойно уважения), это вовсе не означает, что он понимает все. А уж Роман Рутман?! Извините! Ну, мало ли кто что сказал! И теперь цитировать всех без разбору? Это даже не смешно. Скорее прискорбно.
Скажу лишь о последней главе. “Об ассимиляции” она называется. Рассуждения о смешанных браках и о том, что ассимилированный еврей, как правило, помнит о своих еврейских корнях. Что же в этом плохого? Что же вы всех уличаете, Александр Исаевич? Принадлежать двум культурам, стараться много знать и о той, и о другой — это замечательно. “Уважение к минувшему — вот черта, отличающая образованность от дикости. Дикость, подлость и невежество не уважают минувшего, пресмыкаясь лишь перед одним настоящим”. Это Пушкин сказал.
Вы же пишете: “...отдельные яркие судьбы, ...индивидуальные ассимилянты большой полноты — бывают. И мы в России от души приветствуем их.”
Александр Исаевич! Вы не Господь Бог, чтобы мы — я и мой сын — у вас испрашивали позволения. Трудно быть Богом. Об этом написали наши замечательные русские писатели Аркадий Натанович и Борис Натанович Стругацкие. Писатели-фантасты несколько философского плана. Но там был хотя бы “благородный дон Румата”... Забыли спросить позволения! Без спросу сделали что-то для русской культуры, да еще вместе с сыном. А он даже больше еврей, чем я. Перевели с французского книгу про Абрама Ганнибала, прадеда великого нашего Пушкина. Получила же я книгу эту для перевода непосредственно от Ирины Алексеевны Иловайской-Альберти. И ей не потребовалось Вашего разрешения, хотя относилась она к Вам, насколько я знаю, с большим пиететом.
Пишу это в гостинице “Петровское”, рядом с домом старого арапа и недалеко от Михайловского. “Переводчики — почтовые лошади культуры”. Это — Пушкин.
А мне что еще сказать?.. Хочу лишь пожелать, чтобы вы стали хоть чуточку мудрее, добрее, да и умнее за отпущенные вам Господом Богом оставшиеся годы.
Из переписки с И. Гельфандом.
Меня удивила следующая фраза:
«Когда же он (Сахаров) пытался поднять тему пошире, ... академик Гельфанд ответил ему: “Мы устали помогать этому народу решать его проблемы”.
В ней все необычно. Разговора с Сахаровым на такую тему не могу припомнить, тем более, что такая фраза просто невозможна.
Зная прямоту и честность Сахарова, мне трудно себе представить, что он мог сказать такую вещь. Я занимался своими делами, а не помогал тем или иным народам решать свои проблемы. Таких решателей и без того достаточно, и я это понимал.
Александр Исаевич, которого я глубоко уважаю за его мужество и самоотверженность, очевидно, чего-то не понял. Такую странную фразу, кому бы она ни принадлежала, Сахарову или Солженицыну, я отвергаю как несовместную не только с моими сегодняшними взглядами, но и взглядами того времени, на которое, очевидно, указывал Солженицын.
Это, очевидно, не место излагать мою точку зрения по указанному поводу. Однако подчеркну, что она ничего общего не имеет с приведенной фразой. Я должен категорически и решительно ее отвергнуть.
Довольно странно, что это нелепое утверждение так хорошо согласуется с идеологией, проводимой Солженицыным в этой книге.
И. М. Гельфанд
21 февраля 2004 года/
В ответ на мою просьбу разрешить публикацию этого письма И. М. Гельфанд ответил следующее:
«Дорогая Нина! Большое спасибо за письмо. Конечно, Вы имеете полное право и мое разрешение опубликовать его. Это открытое письмо. Спасибо за Ваши теплые слова».
Ваш И. Гельфанд
Апрель 2005 г.
Перечитала написанное. Наверное, я слишком сурово и нелицеприятно сужу автора. Ведь примерно два десятилетия мы его боготворили: считали великим писателем земли русской, старались «жить не по лжи», как он указывал. А его полемика с Сахаровым — ну, это так, неважно. Ведь оба — изгои, оба противостоят властям и т.д. Оказалось — важно.
Но мы сами виноваты. Нарушили одну из Десяти Заповедей: «Не сотвори себе кумира». Сотворили. Возвели на пьедестал. Теперь расплачиваемся. Потому и судим столь резко. Потому столь велико наше отталкивание. А так — что же. Мало ли книг написано, подобных этой. Будем же снисходительны. Не все выдерживают испытание славой. Вот и он тоже. Бывает.
|
Программы Общественной организации "Общинный дом еврейских знаний "МОРИЯ" осуществляются при содействии Еврейского распределительного комитета "Джойнт" и еврейской общины г.Балтимор (США). |