מוריה
Альманах "МОРИЯ" № 3 (2005г.)
Белла Кердман
МОИ КАРТИНКИ
Гани - так в Израиле зовут художника Дорина, который у себя на Молдаванке, в Одессе, был Геной, Генкой. А недавно я узнала, что настоящее его имя - Гений. Родная мама, начитавшись Драйзера, придумала так странно назвать мальчика. И в метрике записали: Гений Шабсович Дорин. Так вот, в канун текущего года я получила от него, мужа моей подруги, царский подарок. Небрежно бросив на ковер, пять или шесть своих полотен, над которыми я не раз кудахтала в восхищении, Гани сказал: "Выбирай, что хочешь"! У меня колотилось сердце, и дрожали руки - нравилось все! И я, как та Буриданова ослица, рискуя уйти вообще ни с чем, не решалась сделать выбор. Но, сделав, наконец, остаюсь в убеждении, что выбрала лучшее из этой новой Доринской серии. Такое имею счастливое свойство: что у меня есть - то и лучшее. Квартира (съемная, полуторакомнатная). Друзья - в основном, здешние, 10-летней всего выдержки. Профессия, само собой: ведь вот, и на Святой земле востребована…
И не зря же говорят: как год начнешь, так он и покатится. У меня подарки пошли, один за другим. Например, к полотну Гены Дорина нашлась (ну, один к одному!) достойная рама у Бориса Песчанского, тоже одессита, и он ее мне подарил, а потом пришел с дрелью и повесил картину на стенку. Александр Дорошенко передал из Одессы с оказией свою прекрасную книгу о Городе. И еще были разные нечаянные дары - книги, конфеты, цветы. Смешно сказать, но мужик на базаре, у которого я покупала батарейку для часов, неожиданно отказался взять за нее шекель и заявил: "Дарю"! Мои попытки сунуть ему эту монету были безуспешны: "Хочу и дарю, имею право!" - повторял он с грузинским почему-то акцентом, а женщины, торговавшие с ним рядом, одобрительно улыбались…
Май-94. Я уезжаю на ПМЖ в "свой Израиль". Снятые со стен холсты свернуты в трубку - маслом наружу, - и мое трехкомнатное жилище сразу стало чужим. Я не отправляю контейнер, еду налегке: 40 кг вещей примут в багажный отсек самолета, а пишущую машинку и картины возьму с собой в салон. Все формальности выполнены: разрешения на вывоз приклеены на обороте картин, Яник Вельц (светлая ему память!) сделал прекрасные фотокопии - по три с каждой, пошлина уплачена. Сонный таможенник, а я предстала перед ним в семь утра, почему-то не стал смотреть ни квитанции, ни фоторепродукции, ни вообще багаж. Процедил небрежно: "Женщина, проходите". Я все же пыталась разложить перед ним хотя бы фотки, но он, не глянув, повторил: "Идите, женщина". Почему-то обидевшись, я при нем порвала и бросила в корзину прекрасные Вельцовы снимки, о чем до сих пор сожалею.
На первой же съемной квартире - в пригороде Реховота, где по прибытии подселилась к сестре, повесила на стены свои картинки -все, дома! У меня их немного было - с десяток работ одесских художников, чьи имена, правда, людям нашей "географии" знакомы. И у каждой - своя история.
Иосиф Островский, Осик приехал в Израиль в начале 90-го. Перенес сложную операцию. Мы встретились осенью того же года, когда я гостила в Иерусалиме у тетки. Добрый, славный, грустный Осик. Он писал тогда улицы Тель-Авива, подбираясь, как сказал, к великой натуре Иерусалима. И безумно скучал по Одессе!
Его появление не прошло здесь незамеченным. У Островского взяли работы для ежегодной выставки художников-репатриантов из СССР, сюжет показали по TV. В каталоге поместили его картины из серии "Раввины" (в Одессе, разумеется, не выставлявшиеся). И вскоре Иосифа посетил некий англичанин, то ли коллекционер, то ли галерейщик, купил десяток работ и пригласил на месяц-другой к себе в Лондон. А с Мишкой, юным сыном художника, уговорился: папины наброски, эскизы, черновики не выбрасывать, а класть в отдельную папочку, дядя станет платить за их сохранение, а потом еще отдельно за каждый лист…
- Я попытался навести разговор на Одессу, - рассказывал Осик.
- Мол, там отличные есть художники! Не завернуть ли, дескать, по пути? Он мой энтузиазм подхватил, но развил по-своему: "Мы с вами, - говорит, - в Париж слетаем, вот куда!" Как ему было понять, что без Парижа я как-то привык обходиться, а без Одессы худо…
Натюрморт старинной
кухонной утвари,
1965 г. Из коллекции
Б.Ф. Кердман (Израиль).
Я сообщила Иосифу, что есть у меня одна его работа - натюрморт старинной кухонной утвари. Там и дата проставлена: 1965 год. "С медным чайником?!" - живо отреагировал художник. Он явно обрадовался и в то же время удивился: как она ко мне попала? Подруга подарила. Вроде бы покойному мужу, с которым она давно была в разводе, картина досталась в счет карточного долга. Затем у нее в доме пылилась пару лет за шкафом. Деликатно выведав, приму ли я не вполне сохранившуюся живопись в качестве именинного подарка и уверившись, что приму с великой радостью, они с дочкой мне это полотно на подрамнике (75х80) из центра на Черемушки притащили. И я его тут же повесила.
Автору моя история показалась странной, и он рассказал свою, связанную с той же работой. На одной из одесских выставок к Осику подошел мужчина средних лет и попросил оставить для него этот натюрморт. Взял телефон, пообещав через пару дней приехать за картиной. Но позвонил лишь года через два, когда художник совсем забыл о том уговоре. Узнав, что вещь не продана, обрадовался. Условились о встрече.
Из коллекции Б.Ф. Кердман (Израиль).
- Он приехал ко мне не один, а с товарищем, - вспоминал художник. - Я был тронут, заметив, как трепетно касается он подушечками пальцев шероховатостей масла на полотне. Подумал: настоящий ценитель! И стал выносить новые свои работы, в том числе и "раввинов", чтобы показать гостям. "Не надо, - остановил меня покупатель. - Я все равно их не увижу: совсем потерял зрение; а натюрморт беру по памяти"… Кажется, он был преподавателем какого-то вуза…
Смутно припоминаю, что один слепой преподаватель работал в университете - историю, вроде бы, читал. Но каким образом натюрморт Островского попал от того человека к бывшему мужу моей подруги, да еще в счет столь экзотического долга? Ведь карты в руках слепого трудно себе представить… В каком еще доме успела побывать картина? Может, кто-нибудь в Одессе знает?
Прощаясь, Осик наказал мне не отдавать холст для реставрации в чужие руки - он сам его поправит. Когда посетит Одессу. Либо когда я снова приеду в Израиль и привезу его - "свернув рулон маслом наружу", напомнил. Так и висит у меня этот натюрморт с облупившейся местами краской. Только клеем с изнанки покрыла негрунтованный холст, чтоб дальше не сыпался.
От писателя Аркадия Львова, наезжавшего в Одессу в начале 90-х, я узнала, что Иосиф Островский побывал-таки в Англии. И что он неизлечимо болен. А прибыв в Израиль на ПМЖ, в живых его уже не застала. И, опоздав на несколько месяцев, не успела показать художнику его раннюю работу, как обещала. А он не успел, как обещал, ее отреставрировать…
Непредсказуемый одесский лаццарони - Люсьен Дульфан, Люсик. ("Я вчера видела мертвого дельфина", - рассказываю в редакции Феликсу Кохрихту после воскресной прогулки к морю. "Подумаешь, я сегодня видел живого Дульфана", - ожидаемо парирует коллега). Безалаберный и деловитый. Щедрый и прижимистый. Хвастун безудержный и забияка. Люсика то каждый встречал везде, то никто не видел нигде несколько дней подряд, и всем его не хватало. В его мастерской всегда было людно, в редакции с его появлением сразу становилось особенно шумно. Он был невыездным даже в Болгарию, хотя работы его успешно выставлялись за рубежом. В Союз художников его долго не принимали.
Когда он уехал в Штаты, слухи в Одессу стали поступать разные. Одни утверждали, что Дульфан в порядке, хорошо пошел. Другие, наоборот, - он там не проходит ("не канает", сказал бы, наверное, сам Люсик). Недавно на сайте Всемирного клуба одесситов я прочитала лихой фельетон пера бывшего нашего, а ныне Дульфанова соотечественника. Жалким и ничтожным выставил он перед городом его любимца. И сделал это не равнодушно даже, а зло радуясь. Злорадствуя, то есть. Муторно на душе стало…
Своего Дульфана я присмотрела на редакционной выставке. И тут сделаю отступление, чтобы рассказать немного об этих выставках в нашей молодежной газете, зачинателем и главным устроителем коих был Евгений Голубовский. Редакция помещалась тогда на Пушкинской, 37. Там был большой холл, словно специально для выставочного зала предусмотренный - ни на что, кроме в нашем обиходе, не годившийся. Выставки устраивали персональные или тематические, но всегда нетрадиционные. Однажды объявили: выставляем художников Южнорусской школы, из частных коллекций. Условие, правда, простите за тавтологию, было весьма условным.
Сейчас просто диву даешься: как же мы, молодые и беспечные дураки, посмели собрать и развесить в стенах своей "конторы", этого проходного двора, где ни одна дверь толком не запиралась, да и само здание было жуткой "Вороньей слободкой", поместившей под своей крышей десятки учреждений, от детского сада и "ментовки" до ЧК по ящуру, - как мы посмели взять у доверчивых людей их бесценные раритеты?! Ах, до чего же мы были наивные! Все - и устроители выставки, и владельцы полотен, и тогдашние воры, которым на фиг сдались все эти картинки! Представьте себе, ничего у нас не пропало. Ни с этой, ни с других выставок. А были же работы Врубеля, Ярошенко, Фалька, других мастеров. Кто-то принес рисунок Давида Бурлюка. Вдова Максимилиана Волошина передала с оказией из Крыма несколько его акварелей…
Так вот, о Дульфане. "Старые стены и шар" - так поименовали картину в инстанции, дававшей мне разрешение на ее вывоз. У автора названия не было; знаю, однако, что Люсьен этот странный пейзаж писал в Средней Азии, куда ездил на этюды. А я присмотрела его на одной из наших выставок. На той, что редакция устроила для молодых художников, которых на официальные экспозиции тогда не приглашали. Дульфик не сразу согласился продать мне эту работу, и я соблазнила его ценой - ну, очень высокой по тому времени: предложила 40 рублей. Некоторые его потом осуждали: такие немыслимые деньги взять со своего человека!
Позднее, когда Люсьен Дульфан набрал популярности у одесского бомонда, некоторые свои работы он стал по заказу тиражировать. Особым спросом почему-то пользовались те, где присутствовал попугай - в пейзаже ли, в натюрморте. О, эти попугаи от Дульфана! Их уже можно было считать, заглядывая по вечерам в освещенные окна одесситов.
Как же вовремя я забрала у него "Старые стены" - их он точно не тиражировал…
И еще одну "картинку с выставки" я привезла с собой. В тот раз участвовать в редакционном вернисаже предложили всем художникам, однако представить можно было только одну работу. Любую, но одну. И нас тогда удивил своим выбором Слава Божий, который принес и повесил на стенку небольшую, маслом на картоне писаную шкатулку, типа хохломы, на золотистом фоне. Сын именитого папы, Народного художника СССР Михаила Михайловича Божия, он был любимцем Комсомола, хотя одно время его оттуда даже исключить собирались - за упорное ношение мушкетерской бородки. Славка - веселый, пьющий, компанейский человек - внешний облик свой изменить отказался. Пожалуй, в городе тогда было только одно молодое лицо при бороде.
Комсомол угомонился, когда у "мушкетера" появились работы, которые можно было выставлять на смотрах и конкурсах. Его большое полотно "Комиссары" (да, "в пыльных шлемах") получило серьезную премию на республиканском или даже союзном конкурсе молодых художников. И мощный портрет украинского поэта Мыколы Винграновского тоже был замечен и отмечен Киевом.
Слава Божий был (увы, он умер молодым) художником хорошей школы. Писал, в основном, крупные "идейные" полотна, так не идущие к его легкому, веселому нраву - не без влияния папы, думаю. Может, его это влияние тяготило? Ведь почему-то же захотелось ему быть представленным на вернисаже нашей газеты изящным пустячком, этой своей шкатулочкой.
Мне она сразу понравилась. И я спросила: "Славочка, если бы твоя картинка отсюда исчезла, ты бы очень огорчился?". "Если бы на ее месте появилась бутылка коньяка, то не очень", - ответил молодой Божий, как его многие называли. И через пару дней он пришел ко мне домой со своей юной красавицей-женой, Анечкой Федоровой. Принесли две бутылки коньяка к моей одной. Хорошо посидели. А по окончании выставки я сняла и унесла, а после и увезла "Шкатулочку" Божия.
Олега Соколова я сначала увидела в работах, а потом вживе. Это было в начале 57-го, когда я только приехала из Кузбасса после "отработки диплома" и приступила к работе в "Комсомольском племени". Женя Голубовский, кажется, еще нештатный наш автор, а не сотрудник, рассказал, что есть хороший художник, которого власти гнобят за "тунеядство", а друзья-медики прячут по больницам, чтобы не выслали из города. Сестра Олега продает кое-что из его работ - надо бы купить, и таким образом помочь опальному художнику.
Мы пришли в странный дом, кажется, на улице Островидова, в том районе во всяком случае. И я купила две небольшие работы. Одну из них подарила вскоре московской кузине: жен-скую головку, которую все принимали за мой портрет, хотя мы с Соколовым, повторю, тогда еще друг друга в глаза не видели. У меня осталась вторая картинка, "Сила времени" - акварель, гуашь, тушь. Там женщина в плаще, скорбно склонившая голову, и черная ветка в изломе. Что-то, похоже, японское.
Он был совестью города - седобородый голубоглазый художник Олег Аркадьевич Соколов. Последние годы служил в музее Западного и Восточного искусств, увлекался Чюрленисом и Скрябиным и, естественно, цветомузыкой. Встретишь его в городе - несколько кварталов пройдет с тобой рядом, что-нибудь интересное рассказывая. Не забуду, как он пришел к нам в "Вечернюю Одессу" в последний раз, будучи смертельно болен. Лифт не работал, пришлось подниматься на восьмой этаж пешком. Ему очень важен был тот визит в редакцию: художник принес свою страстную статью против антисемитизма - в городе тогда прошел слух о готовящемся якобы еврейском погроме.
В канун отъезда в Израиль подошла ко мне Оля Меленчук, наша выпускающая, и протянула маленькую, с почтовую открытку, акварель Соколова - типичный русский пейзаж с церквушкой. Судя по автографу, художник подарил его когда-то Олиной матери.
Понимаю, что это только совпадение - картинки Олега Соколова в начальные и последние дни моей одесской жизни. И все же…
Увидела его в салоне "На Уютной" - и рот до ушей. Хорош! Местечковый фантазер и философ в ермолке и красном кургузом жилете, в гетрах и лакированных башмаках на толстеньких ножках, парит, раскинув ручки, меж облаков над холмом с покосившимися домишками. Имя автора картины - Андрей Уваров. Мы с Нелей, приятельницей нарекли парящего толстяка Ициком и попросили немного придержать его в намерении купить. Я еще пару раз забегала туда им полюбоваться, и вдруг "Ицик" со стены исчез. Купили, сказала галерейщица. Кто?! Да подруга моя. И ни слова мне не говорит, знала же, что я эту работу для себя присмотрела! Я на Нелю обиделась, но не стала выяснять отношений - к чему ссориться перед отъездом? Как выяснилось вскоре, она "Ицика" мне в подарок купила - ведь уезжаю "туда"…
На обороте холста мы обнаружили неожиданное, абсурдное название, данное картине автором: "Тиха украинская ночь"! Посмеялись. И я позвонила художнику по телефону, там же указанному, спросила: откуда у русского человека такие фантазии? И услышала, что Андрей родом из небольшого городка на границе Украины с Россией, там до войны жило много евреев. Сам он этого, конечно, помнить не может, но вот что-то же написалось…
Еще я привезла с собой небольшие картинки Игоря Божко и Саши Рисовича, живописную работу Аркадия Яковлева, известного графика. Очень хотелось купить что-нибудь у откуда-то появившегося в Одессе Овика Заграбяна - ходила в Городской сад, где он выставлялся на продажу, смотрела. Однако перед отъездом моим художник куда-то исчез. Я нашла его через четыре года, когда навестила свой город уже гостьей. И теперь висит у меня на стенке живописный пейзаж зимы в Аркадии, где еще снег и уже весеннее солнце, и особенный воздух, который сумел перенести на полотно этот молодой армянский человек.
В Израиле я наведываюсь иногда на Блошиный рынок (Шук пишпишим) - что в городе Яффо. О, это очень интересное место, куда одесскому Староконному! Если приехать в пятницу с утра пораньше, часов в 8, можно много чего купить за смешные совершенно деньги. Откуда вещички? Из выморочных домов обычно. Умирают родители, и детям достается квартира. Что-то из старых вещей они забирают себе, остальное оптом отдают по дешевке старьевщику - только бы поскорее освободить жилище для ремонта и продажи - бывает, что дети живут заграницей и ждать им некогда. С утра можно застать такого оптовика, выгружающего из машины все это добро на подстилку - и уже вьются около перекупщики, старьевщики помельче, владельцы антикварных магазинов и лавочек, коллекционеры. В развалах Пишпишима попадаются и картины. Чаще плохие или "так себе", однако рама может быть вполне хорошей и стоить в магазине в пять раз больше, чем заплатишь здесь за картину. Но иногда и неплохую работу можно купить за каких-нибудь 20-30 шекелей. Нет, шедевры мне не попадались. Ходят, правда, разговоры - мол, кто-то купил за 10 шекелей подлинник Гутмана. Или Рубина. Хотите - верьте.
Есть среди моих картинок несколько вот так, по случаю приобретенных в Израиле. Но если и обозначены там имена авторов, они ни о чем мне не говорят.
