Альманах "МОРИЯ" № 3 (2005 г.)

Семен Липкин

ДНИ НАШЕЙ ЖИЗНИ. ПУШКИНСКАЯ УЛИЦА^*

…Было мне четырнадцать лет, когда я начал посещать литературный кружок учащихся художественной профшколы. В Одессе тогда существовал такой порядок: средние школы были семиклассные, желающим продолжать учение предоставлялась возможность, если они не были детьми лишенцев, поступать в двухгодичные профшколы. Имелись химпрофшколы, металлпрофшколы, электропрофшколы, мукомольные, торгово-промышленная, в которую почему-то устремлялись будущие гуманитарии. Художественная профшкола занимала часть помещения нашей пятой гимназии […]. Общие предметы преподавали у юных художников те же учителя, что и у нас, вот почему, не блистая способностями к рисованию и с младых ногтей склонный к консерватизму, я, окончив семилетку, поступил в художественную профшколу, где все мне было знакомо и мило - и классы, и учителя, и чудесный двор, где ранней весной начинала зеленеть меж камешками пахучая киммерийская наша трава, а за забором слышались звонки трамваев, направлявшихся к морю - на Большой Фонтан, в Аркадию. В новой школе я узнал и новых учителей - руководителей мастерских: живописной, живописно-прикладной, архитектурной и скульптурной.

Во главе живописной, где увлекались чистым искусством, т. е. станковой живописью, стоял художник Михаил Константинович Гершенфельд, человек колоритный. У него была кокетливая походка - вилял бедрами. До революции он прожил несколько лет в Париже, один раз выставлялся вместе с Матиссом (у него дома я видел каталог вернисажа), печатал статьи в "Аполлоне". Я их прочел в нашей Публичной библиотеке, когда, после встречи с Багрицким, узнал, что собой представляет "Аполлон": то были крошечные корреспонденции о событиях художественной и театральной жизни в Одессе. В одной из комнат в Доме ученых на Елизаветинской, где происходили заседания Южно-Русского общества писателей, которые, заканчивая школу, я начал посещать, висела картина Гершенфельда - городской пейзаж, написанный в пуантилистской манере. Михаил Константинович читал, для учащихся всех мастерских, курс истории искусств, начиная его так: "Уже на заре человеческого существования нас восхищают рисунки на кости мамонта". Старше-классники говорили, что каждый год он произносит одно и то же, заучив свой текст.

Мне это не мешало. Я с благодарностью вспоминаю его лекции. Может быть, они были невысокого качества, но душа мальчика с жарким восторгом узнавала о том, как человек с помощью кисти, резца и чертежных принадлежностей уподобляется Богу не только обликом своим, но и способностью творить живое, - начиная от человека первобытного до ассирийцев, египтян, греков и римлян, от Леонардо и Микеланджело вплоть до французских импрессионистов и отечественных мирискусников.

В мастерской Гершенфельда занимались только редкие фанатики живописи. Остальные ученики над ним посмеивались, прозвали "французом". Их смешило его виляние бедрами, раздражала его повседневная высокопарность, он казался им человеком вчерашнего дня. Уже будучи взрослым, я познакомился с двумя славными одесситами, оба - профессора, один - медик, другой - историк. Они были ровесниками Гершенфельда, и на мой вопрос - знали ли они его - ответили одинаково: пустой, манерный, а художник никакой. Может быть, так оно и было, если учесть единодушное мнение старых ученых и подростков-учеников. Но хорошо сказал один восточный краснобай: в пещере невежества радуйся и слабому светильнику. Я обязан Михаилу Константиновичу умением любить живопись и даже немного знать ее, а начало любви всегда прекрасно, всегда памятно.

Противоположностью Гершенфельду был руководитель прикладников Леонид Евсеевич Мучник, красавец мужчина, высокий, широкоплечий, эффектно одевавшийся. Увы, он начинал полнеть. Он участвовал в первой мировой войне, был гусаром. Подумать только, еврей гусар! В Одесском музее живописи висит его картина "Подвоз провианта к броненосцу "Потемкин". Глядя на нее, вспоминаешь выражение Пушкина и сонной кисти художника-варвара. Ученики им восхищались, в особенности ученицы. Стоило ему подсесть, чтобы подправить рисунок, к какой-нибудь хорошенькой, рано развившейся, как он начинал тяжело (ученицы говорили: страстно) дышать. Наверно, он был ловким рисовальщиком, но его темперамент не нашел своего выражения в искусстве.

Он был добрый малый. Ко мне он относился хорошо, смотрел сквозь пальцы на то (он это знал), что рисовать обложки, бордюры, обои и прочее мне помогали мои гораздо более способные соученики. С его помощью, окончив школу, я получил аттестат 13-го разряда, а самый высокий был 14-й. Он благоволил ко мне потому, что я писал и даже начал публиковать в местной печати стихи: а вдруг из меня получится нечто не совсем серое? Ремесленник, а не художник, он презирал низменное, преклонялся перед возвышенным, нежитейским.

Мастерские Гершенфельда и Мучника, с большими окнами, выходившими на двор, отделялись друг от друга тоненькой, не достигавшей потолка перегородкой. Нам было слышно все, что творится у Гершенфельда, было слышно, как ораторствовал, можно сказать, византийствовал "француз", красноречиво произнося неизвестные имена" вроде Пикассо, Леже, Марке, Штук, а иногда совсем загадочное - Аполлинер. Что это - производное от Аполлона? Прикладники громко, с непонятной злостью его передразнивали, "замолчите" приказывал им Леонид Евсеевич, но подмастерья чувствовали, что мастер на их стороне.

Из-за перегородки огрызались, и грубее, повелительнее всех - Шура Мордань, молившийся на своего Михаила Константиновича. Мордань был сыном кузнеца, работавшего на судоремонтном заводе имени Андре Марти. Он был старше меня года на три, самый сильный мальчик у нас в классе, не раз меня выручавший во время школьных побоищ. Он мало читал, отставал по всем предметам (кроме рисования), но в нем жила та особенная и бесплодная одержимость искусством, которая свойственна цельным, ограниченным натурам. Как оказалось, одержимость еще не есть талант. Мордань в Москве стал профессиональным живописцем, членом МОСХа, регулярно выставлялся, но не стал художником. В школе нас сблизило то, что мы оба приходили к Михаилу Константиновичу домой, Мордань - как его любимый ученик и опора, я - ради бесед об искусстве, о французской поэзии. Я немного понимал по-французски (научил отец), а Михаил Константинович с неподдельной очарованностью читал нам Верлена и парнасцев - от него я узнал это слово.

Да, Михаил Константинович нуждался в опоре! В нашей художественной школе немало было детей непролетарского происхождения, особенно непролетарские были почему-то девочки, и комсомол прислал нам вожака по фамилии Бердичевский, высокого, худого, патлатого, с воспаленными инквизиторскими глазами. Он быстро учуял, что среди преподавателей главный враг - Михаил Константинович, он с комсомольским презрением называл его "аскетом" (хотел сказать "эстет") и начал с того, что запретил Михаилу Константиновичу читать лекции по истории искусств как далекие от марксизма и потому весьма вредные, что ударило нашего "француза" не только по самолюбию, но и по карману. Я, как редактор стенгазеты, имел право присутствовать на заседании педсовета и сам слышал, как долгоносый Робеспьер кричал на Михаила Константиновича: "Я хочу знать ваше кредо (ударение на "о"), моя задача - уничтожить вражеское гнездо вашего логова". Остальные преподаватели молчали, боялись. Бояться научились не рано и не поздно, а вовремя.

Действительно, как далек был Михаил Константинович, одесский сотрудник "Аполлона", от комсомольца Бердичевского, тупо возбужденного горячкой классовой борьбы, как далека была от нескладного парня в кожаной тужурке или в черной косоворотке большая, метров, наверно, тридцать, комната Михаила Константиновича в бывшей буржуазной квартире на Пушкинской, рядом с домом, где теперь помещается музей западной живописи (некоторые - ценные - картины подарил в свое время музею Михаил Константинович), какой элегантный беспорядок был в этой комнате с высоким лепным потолком, как пахла она крахмальной свежестью холостяцкой постели, красками и мужскими духами.

А между тем Бердичевский нашел среди преподавателей и другую жертву - руководителя скульптурной мастерской Марка Луиджи Молинари. Сын скульптора-итальянца, участвовавшего в отделке великолепного здания нашей биржи, Молинари родился в Одессе, никогда не был за границей, но так и не научился правильно говорить по-русски. Он владел одноэтажным домиком на Отрадной улице, самой обольстительной в городе, стены дома были увиты плющом и диким виноградом, посреди дворика (мы его называли "патио") рос широкий платан, под его навесом Марк Луиджи угощал нас, сочувствующих ему учеников, самодельным вином и ругал Бердичевского, называя его проклятым "тедеско", т. е. немцем. Почему немцем? Может быть, он при мне не хотел называть своего гонителя евреем? Или со времен австрийского ига у итальянцев "тедеско" стало ругательством? Лет под шестьдесят, крепкий, загорелый, с большими, сильными руками, всегда в шапочке с помпончиком (он был совершенно лыс), с бородкой, как у испанского гранда, он кричал (он вообще никогда не говорил тихо): "Бельдически! Проклятый тедеско! Он сказал, что я есть фашисто! Я не есть фашиста! Я не есть любитель фашисте! Он сам есть фашисто в черной рубахе! А я есть любитель Джузеппе Гарибальди, а не Бинито Муссолини, который есть кровавая собачка!"

Так он кричал, наливая избранным, любящим его школьникам вино в длинные, узкие кружки из вполне античного кувшина, а близко, рядом, под оползневым обрывом, синел той же античной синевой наш Понт Эвксинский.

Через двенадцать лет после описываемых событий Бердичев-ского, выгнанного отовсюду, опустившегося, бездомного, арестовали, он исчез в таежной мгле, а Марк Луиджи Молинари и Михаил Константинович умерли достойной смертью в родном городе. <…>.

Публикация осуществлена
с любезного разрешения
Инны Львовны Лиснянской

Примечания