Альманах "МОРИЯ" № 3 (2005 г.)

Дина Фрумина

МОЙ ПЕРВЫЙ УЧИТЕЛЬ

В истории искусств немало случаев полного забвения ее ярких представителей и неожиданных вспышек пробуждения памяти о них. Чем вызван повышенный интерес к личности забытого художника-искусствоведа, корреспондента журнала "Аполлон" Михаила Константиновича Гершенфельда - не знаю. Мне предложили поделиться воспоминаниями о нем, о моем первом учителе изобразительного искусства, память о котором всегда храню.

В 1929 г. сбылась моя мечта - я была принята в Одесскую художественную профшколу, которая помещалась на углу Новорыбной и Гимназической улиц, в помещении бывшей мужской гимназии.

Все здание было занято разными профшколами.

Художественная занимала большую часть помещения. Она состояла их трех отделений: живописного, скульптурного и архитектурного.

Общеобразовательные науки объединяли учащихся разных отделений в аудиториях в бельэтаже.

Скульптурное отделение размещалось в полуподвале, где старшим преподавателем был обрусевший итальянец Марк Луиджи Молинари, называвший себя потомком Гарибальди. Отец его, скульптор Молинари, автор статуй в нишах зала биржи (филармонии). Марк Молинари не оставил нам своих произведений, но был колоритной личностью в художественной профшколе. О нем остались яркие воспоминания С. Липкина - поэта, писателя. Он учился в Одесской профшколе на архитектора и дружил с учениками других отделений. Например, с Шурой Морданем, учеником и поклонником М. К. Гершенфельда.

Подпись М.К. Гершенфельда
на членском билете
Общества независимых художников,
1917 г.

На живописном отделении, в бывшем актовом зале преподавали Леонид Евсеевич Мучник и Михаил Константинович Гершенфельд. Актовый зал был разделен на две части. Две трети были отведены мастерской Мучника и одна - мастерской Гершенфельда. Перегородка фанерная не достигала потолка: слышимость предельная. Л. Е. Мучник пользовался большим авторитетом и уважением, чем М. К. Гершенфельд.

Леонид Евсеевич - преуспевающий соцреалист, профессор Одесского художественного института. Всегда модно и добротно одет, надушен, подкрашен (губы, щеки), напудрен, с ароматно дымящейся сигаретой в мундштуке. Полнеющий. Походка медленная уверенного в себе человека. Тихий говор. Голос - баритон. Все это вызывало почтительное отношение к нему людей поверхностного восприятия.

Объявление о работе Свободной Академии,
журнал "Мельпомена", 1918 г. № 18.

Полная противоположность, антипод - Михаил Константинович Гершенфельд. Образование он получил в Германии, Франции, учился живописи в "академи" (не знаю у какого художника), в Париже. Дружил с неоимпрессионистами. Выставлялся в салонах Парижа и, по утверждению С. Липкина, в одном из салонов, получил на выставке золотую медаль за какое-то произведение.

Перед революцией зачем-то вернулся в Одессу (где до отъезда за границу окончил коммерческое училище, будучи сыном состоятельных родителей), революцией и конфискацией, разумеется, был разорен. Но, как вспоминает Липкин, М. К. жил в хороших для той поры условиях, в доме близ музея на Пушкинской улице, которому якобы, даже подарил несколько картин старых мастеров. С. Липкин познакомился с М. Гершенфельдом раньше меня. Я поступила в художественную профшколу тогда, когда Липкин, увлеченный поэзией и Багрицким, уехал в Москву.

К тому времени М. Гершенфельд, гонимый событиями и нуждой, угасшей бурной деятельностью в обществе "независимых" (которые, как все, стали зависимыми) обнищал, пообносился одеждой, и вид у него был жалкий, вызывающий у добрых сочувствие, у злых презрение.

Ни его образованность, ни участие в обществе "независимых", ни корреспонденции в "Аполлоне для невежественных особ", занявших главенствующее положение, по принципу: "Кто был ничем, тот станет всем", - не способствовали преуспеянию Михаила Константиновича.

Большинство учащихся стремилось в мастерскую Мучника, где профессор ставил роскошные натюрморты из овощей, фруктов, больших кувшинов, ярких драпировок. Такие натюрморты занимали угол мастерской, а ученики располагались по обе стороны, не загораживая свет.

Эти натюрморты ученики мастерской Гершенфельда называли "Привоз", а ученики мастерской Мучника, в отместку, гершенфельдовцев именовали: импреc-сио-нисты-формалисты.

По каким признакам я, после вступительного экзамена, была направлена в мастерскую Гершенфельда сказать трудно, но, однако, это так, и я благодарю судьбу за такую случайность. В ту пору М. Гершенфельд мне казался человеком бедным, неухоженным, он никогда не снимал мягкой шляпы, вероятно, скрывал лысеющую голову. Не снимал пальто. У шеи сомнительной белизны воротничок. Стоптанная обувь. Ходил - семенил, слегка покачивая бедрами. Это почему-то было предметом насмешек мучниковцев. Говорил М. К. увлеченно, горячо, доказывая превосходство нового искусства над старым. Начинал речь тихо, а затем, увлекшись, ораторствовал, вызывая смех у наших противников. Глаза серые, несколько навыкате. В молодости, наверно, был красивым, а было ему тогда лет 50, не более. Он 1880 года рождения. С. Липкин говорит, что к М. Гершенфельду в мастерскую попадали фанатики живописи. Мне было 15 лет, и никаким фанатиком я быть не могла. Мои познания в искусстве ограничивались восторженным впечатлением от малого альбома "Третьяковской галереи" и монографией немецкого художника Каульбаха.

До профшколы я рисовала и писала (даже маслом) по воображению, иллюстрируя произведения литературы, читанные по программе семилетки, в домашней библиотеке - журналах "Нива", множество которых хранилось почему-то у деда на чердаке. Мои открытия в живописи проходили под мягким руководством и одобрением моего отца (маляра, несостоявшегося художника), который во мне чаял осуществление своей мечты.

В мастерской, узкой и тесной, в одно окно, выходящее на Новорыбную, было всего четыре ученика старшего курса, и к ним прибавилось двое первокурсников: я и долговязый юноша Моисеенко (однофамилец ленинградского). Михаил Константинович нас принял приветливо-равнодушно, и предложил нам писать натюрморт, поставленный для старших учеников. Я никогда раньше не писала натюрморта с натуры, особенно такой сложности.

Это был граненный, серебряный самовар, а под носиком его белая полоскательница на фоне гофрированной бумаги зеленого цвета. Столик, на котором это помещалось, - посреди узкой мастерской.

Старшие ученики у мольбертов стояли по обе стороны столика, а нам с Моисеенко достались места поближе к окну, но далековато от модели. Михаил Константинович оживленно, вполголоса говорил со старшими о чем-то, мне совершенно недоступном. На нас (новичков) он иногда поглядывал вскользь. Возможно, знакомился с нашими способностями и подготовкой? А мы старались писать так, чтобы все было как можно более похожим на постановку. Мне натюрморт нравился, и помню, самовар, на изумрудно-зеленом фоне, мне казался розовым. Мы, новички, с изумлением наблюдали, как пишут старшие. А они раскрашивали грани самовара в разный цвет, а полоскательницу, разделив вертикальной линией на четыре части (две внутренних, две наружных), окрашивали в четыре разные краски.

Михаил Константинович о чем-то непонятном говорил, когда полотна ставили рядом для обсуждения. Ученики благоговейно молчали, слушая захлебывающийся говор учителя. Фанатическими поклонниками и последователями М. К. были двое: Черняк - низкорослый с горящими глазками, и его друг Мамалат, бледный болезненный, всегда в пальто, застегнутом на все пуговицы. Двое других, как мне казалось, Драченко и Орлов не очень увлекались крашением плоскостей, и речь М. К. воспринимали несколько скептически. Оба они, спустя несколько лет, стали студентами Киевского художественного института. Дальнейшая их судьба мне неизвестна. После первого натюрморта, который мы с Моисеенко исполнили в реалистическом стиле, М. К. нам ставил, отдельно от старших, маленькие натюрморты у окна. Указаний никаких не делал. Бесед, как со старшими не вел, приучая нас, возможно, к пониманию того, о чем он говорил старшим. При окончании ІІ курса профшколы М. К. поставил для меня отдельный, экзаменационный натюрморт в простенке между окном и фанерной перегородкой на фоне изумрудно-зеленой и фиолетовой гофрированной бумаги, - тускло-белого цвета старинный веер с редкими блестками перламутра. Впереди, фарфоровая чашечка на блюдце, декорированная фиолетовым с легкой позолотой, и... все.

Все это в слабом свете угла мастерской. Красота тонкая, глубокая. Писала я это с большим увлечением, прибегая до начала занятий, стараясь передать видимые мне оттенки, цвета и тона. Михаил Константинович во время работы не вмешивался с указаниями, предоставив мне полную самостоятельность. Когда я закончила (истекло время по программе, а писать я могла бы долго), Михаил Константинович, выставив мой натюрморт для обсуждения, сказал: "Фрумина, вы поняли принцип". Это меня очень смутило и озадачило. Какой такой принцип я поняла - мне не было понятно.

Репродукции картин М.К. Гершенфельда из каталога
"Между коллекцией и музеем.
От коллекции Я. Перемена к Тель-Авивскому музею, 1920-1932"
выставки в Тель-Авивском музее, Израиль, 2002 г.

Спустя много времени, я поняла, что у меня тогда в живописи уже стало проявляться какое-то сходство с импрессионистами. Я увлеклась репродукциями в Одесском художественном институте, в библиотеке которого хранилась великолепная коллекция альбомов репродукций произведений мастеров разных периодов и стран, а французское искусство нового времени еще не было под строгим запретом.

Мне нравились художники: Мане, Дега, Ренуар, Моне не менее, чем старые мастера. Куда девался мой последний натюрморт на ІІ курсе Одесской художественной профтехшколы, не знаю. Возможно, отобран был в фонд, если такой был в профшколе, но вспоминаю его так, как будто он передо мной. Сделать постановку для живописи - это уже начало творчества. Только настоящий художник мог предложить для изображения такую красоту. Этим художником был Михаил Константинович Гершенфельд. В тот же день, уходя из профшколы, встретилась при входе с М. К. и его двумя учениками-поклонниками: Черняком и Мамалатом.

- А мы вас ждем, - сказал М. К. - Я приглашаю вас к себе смотреть мои картины.

Невероятно! Меня, семнадцатилетнюю девчонку?!

Я смущенно поблагодарила и пошла с ними. К сожалению, плохо зная город, я не запомнила на какой улице или переулке был дом, куда нас вел Михаил Константинович. Пройдя через двор, по чугунной лестнице черного входа мы вошли в длинную кухню, где на столиках хрипели примусы, и, стряпая, переговаривались женщины, нисколько не удивившись нашему появлению. Михаил Константинович повел нас в тупик кухни и отворил дверь в бывшую комнату для прислуги. Мы вошли и очутились в узкой комнатке, где прямо против двери стоял продавленный диван. Справа, в тупике комнаты - табурет, на котором красовался предмет былой роскоши: фаянсовый глубокий белый таз и в нем белый кувшин для воды (здесь, наверное, М. К. умывался).

От дивана влево - столик и стул у окна, выходящего во двор. На столике в беспорядке бумаги и книги. Мы остановились против дивана (спиной к двери), а Михаил Константинович, став на колени на сиденье дивана, стал из-за спинки его доставать свои картины. От помощи он отказался и пальто не снял, хоть ему, вероятно, было жарко. Вытащенную картину он ставил на диван, прислонив ее к спинке его. Одну, вторую, третью... Без рам, очень похожих одна на другую. На полотнах, преимущественно квадратных, изображены коленопреклоненные женщины (по одной на каждой картине), выкрашенные в золотисто-охристый цвет (иногда почти оранжевый). Все в профиль, на фоне разной формы и цвета пятен (бирюзовых, белых, зеленоватых), напоминающих географическую карту. Женщины на одних картинах слева направо в профиль, на других - справа налево. Никаких деталей. Декоративно, пастозно, контрастно. По поводу каждой картины Михаил Константинович и ученики долго и непонятно-сложно говорили, часто упоминая имена французских художников, о которых я уже кое-что прочла в библиотеке ОХИ. С трудом разбиралась в массе нахлынувших на меня понятий, течений, имен, слов, направлений. Картины Михаила Константиновича мне напоминали Гогена, Ван Гога, но там была красота, а здесь вариации одного и того же мотива. Спросить автора, какой сюжет этих картин, я не решилась, боясь обнаружить свою невежественность в искусстве. Так это и осталось загадкой, хоть запомнилось навсегда как зрелище. Может быть, в этом и была идея автора?

На третьем курсе профшколы, которую перевели в здание художественного института на Преображенскую, Михаил Константинович у нас уже не преподавал. Думаю, его уволили как "француза", как "импрессиониста", каким он не был. Но однажды я еще раз видела Михаила Константиновича, когда он посетил своих любимых учеников (сверстников Липкина), дипломантов ОХИ Шуру Морданя и Федосеева. Они писали свои колоссального размера картины в большом проходном зале с камином, на втором этаже. Картина Морданя была квадратного формата, по колориту серебристо-серая, с изображением плоскостных геометрических форм. Содержания непонятного, но чем-то привлекательная цветом и декоративностью.

Памятник на могиле
М.К. Гершенфельда.
2-ое христианское кладбище
(бывш. интернациональное),
участок № 17.
Фото Г. Кацен.
Публикуется впервые.

Картина второго дипломанта Федосеева тоже квадрат, но чуть меньше размером. Колорит золотисто-янтарно-коричневый, изображающий разной формы плоскости, мягко переходящие одна в другую, заполняя все поле картины.

Оба дипломанта много и упорно работали, но изменений в картинах не происходило. Это был 1931 год. На защите я не присутствовала, с какой оценкой прошла она, я не знала. Но любопытно, что в то время еще можно было писать картины, в которых сама форма была их содержанием.

Вот в этом зале я однажды увидела Михаила Константиновича. Он о чем-то горячо, но тихо (как бы заговорщицки) говорил с Морданем и Федосеевым, для которых его мнение было свято.

Проходя, я поздоровалась с Михаилом Константиновичем, но подойти не решилась, боясь нарушить их разговор, возможно очень важный.

Михаил Константинович был все в том же поношенном пальто, но, как мне показалось, осунувшийся, постаревший. Возможно, он приходил к дипломантам неофициально, по их просьбе, не преподавая ни в профшколе, ни в институте. К сожалению, не спросила я тогда у Морданя о Михаиле Константиновиче, хоть помочь ему ничем не могла бы.

После этого я больше никогда не встречала своего бывшего учителя живописи, которого тогда еще понимать не была готова. А может быть, непонятность его суждений, привлекая мое внимание, вызывала стремление расширить круг своих знаний и опыта. Его произведения не сохранились, и судить о его творчестве невозможно.

На банкете после закрытия Весенней выстаки картин 1914 г.
Нижний ряд, слева: первый - М.К. Гершенфельд.
Фото из семейного архива симьи О.Б. Менайловой (Одесса).

По мнению современников его деятельности организатора, теоретика, оратора он был человеком бурного темперамента, горячо увлеченным новым направлением в искусстве, но художником был посредственным.

Спустя много лет после изложенных событий, как-то возвращаясь из Союза художников после какого-то затянувшегося собрания, я с Теофилом Борисовичем Фраерманом по пути беседовала об училище, где я преподавала, и Теофил Борисович меня спросил, кто был моим первым учителем живописи (забыв, что он был моим вторым учителем на ІІ курсе графического факультета ОХИ, когда мне было 18 лет.)

- У Михаила Константиновича Гершенфельда, - ответила я.

- О! - воскликнул Теофил Борисович. - Вам очень не повезло! Чему мог научить Гершенфельд!? Ведь он болтун и художник никакой!

- Но он сыграл большую роль в обществе "независимых" как искусствовед, журналист, оратор...

- Ах, кто только не играл роли в ту дискуссионную болтливую пору!? А писали и выставлялись немногие.

На этом наш разговор прервался.

Теофил Борисович остановился у ворот музея Западного и Восточного искусства, во дворе которого он жил, мне же еще оставалось пройти Строгановский мост и Канатную до Сабанского переулка, где живу поныне, вспоминая прошлое свое и тех, с кем совпал мой путь.

Мнение Теофила Борисовича принадлежит ему, я же благодарна судьбе за встречу с человеком, возбудившем в душе моей стремление к знанию истории искусства и к чувству Прекрасного, что дало мне возможность кое-что подарить людям, в меру моих способностей и опыта в искусстве.