Альманах "МОРИЯ" № 3 (2005 г.)

Авром Приблуда

ИЗ ДЕТСКИХ ЛЕТ (ВОСПОМИНАНИЯ)
(Продолжение. Начало см. в альманахе
"Морiя № 2).

ГИМНАЗИЯ. НЕУДАЧНЫЙ ДЕБЮТ

В 1911 году Балтская городская управа получила от Министерства Просвещения разрешение на открытие в городе мужской гимназии. На постройку здания гимназии и оборудование ее школьной мебелью, учебными пособиями, библиотекой, денег было отпущено недостаточно, и городская управа собирала необходимые дополнительные средства среди зажиточных горожан в виде добровольных пожертвований. Щедрые даяния поступали от еврейских торговцев, у которых были дети школьного возраста. Заботливые родители не без основания рассчитывали на то, что их дары проложат дорожку в гимназию их сыновьям в пределах установленной для евреев процентной нормы.

Осенью следующего года здание гимназии было готово принять в свои стены первых питомцев. Это было большое, самое большое в городе просторное красивое здание, с большими светлыми классами, с прекрасным рекреационным залом, в котором во весь рост висел портрет Его Императорского Величества Государя Императора, с длинными коридорами. В конце коридора на первом этаже помещались ряды нумерованных вешалок с закрывающимися ящиками для галош. Величественность массивного здания еще более оттенялось высокой колокольней и зеленым куполом соседнего собора с большим сверкающим золотым крестом. В годы революции это здание служило местом многочисленных совещаний, собраний, съездов, а после закрытия гимназии в 1920 году в нем были размещены советские учреждения и затем ЦИК Молдавской Автономной Республики.

Гимназия открывалась в составе трех классов и приготовительного класса, примерно на 150-160 учащихся. В это число могло попасть 22-24 еврейских мальчика. И вот - моя мама загорелась желанием, чтобы я попал в число этих счастливчиков. Я только что, в мае, окончил одноклассное казенное еврейское училище с наградой. Вступительные экзамены были назначены на конец августа. Мне наняли хорошего учителя, чтобы подготовить к вступлению во второй класс гимназии. Стать гимназистом - было честью, делом великой чести и для детей, и для родителей.

Я выучил назубок всю этимологию Смирновского, перерешал все задачи для первого класса из задачников Малинина и Буренина, Верещагина, проштудировал курс немецкого языка. Наступили трепетные дни вступительных экзаменов. Во дворе гимназии дежурили мамы и репетиторы. С дрожью с голосе переспрашивали они выходивших бледных и встревоженных детей, какая была диктовка, какая задача, что спрашивали по устному. С испугом обнаруживали ошибку в диктанте или в каком-нибудь ответе. Потом пробирались к письмоводителю, чтобы за полтинник узнать отметки и ... ждали.

Моя мама после каждого экзамена целовала меня в голову, благодарила великого еврейского Бога за пятерки и старалась укрепить мой дух и самоуверенность перед другими еврейскими мальчиками, у которых были более зажиточные родители, но менее удачные головки.

И вдруг ... о, ужас! Передо мной раскрылась бездна. На последнем экзамене по немецкому языку я получил двойку.

Я стоял перед большим экзаменационным столом, за которым восседали сам директор и два учителя в синих форменных мундирах с золотыми пуговицами. Сбоку улыбалась миловидная учительница немецкого языка. Я читал и переводил знакомый текст из Глезера и Петцольда. Вдруг Евгения Карловна меня обрывает:

"Ви пльохо читайть ... надо читайт "ихь", "менш", а не "их", "ментш"... Тофольно. Пересчитайть исключение из первой склонение". На меня словно напал столбняк. Этот перечень исключений, который я разучил, как стихотворение, как утреннюю молитву, вдруг пропал, испарился, исчез из головы.

Когда я вышел во двор, я почувствовал, что произошло что-то страшное, непоправимое. Меня о чем-то расспрашивали, тормошили, успокаивали. С деланным сочувствием качала головой мать моего соперника по экзамену, напудренная и надушенная дама с безобразной оттопыривающейся нижней челюстью. Я плакал, плакал от стыда, от обиды, от ненужного сочувствия моей беде. Но кому нужны были мои слезы? Все было кончено. Утром в длинном гимназическом коридоре был вывешен список гимназистов второго класса. Моей фамилии в списке не было.

Ночью я не мог заснуть. Я слышал, как мама проклинала богачей и местные порядки, царя, чиновников, процентную норму. Всплескивая руками перед растерявшимся отцом, мама кричала: "Что же ты молчишь? Они же зарезали ребенка! У тебя разве есть сердце? У тебя же холодная печенка, а не сердце! Горе мне! Вей из мир!" Из разговоров я узнал, что в гимназию приняли вместо меня моего соперника, сына богача, шансы которого были повышены щедрым пожертвованием в пользу гимназии.

Я заболел, и заботы мамы о гимназии отошли далеко назад перед другими более серьезными заботами. Помню склоненную надо мной голову мамы, ее клетчатую в белую и черную клетку кофточку, ее золотистые волосы, ее горячие руки над моим лбом. Помню - мама держит меня на руках под ярко горящей висячей лампой, и лысый, краснолицый доктор Байтальский делает надо мной какие-то манипуляции.

Когда я спустя много дней очнулся и мама уже кормила меня с ложечки куриным бульоном и крылышками, она с надеждой приговаривала: "Чтоб ты был мне здоров, сын мой! Мы им еще покажем!"

И все-таки я поступаю в гимназию

Вы помните "Гимназию" Шолом-Алейхема?

Эту грустную и вместе с тем смешную историю про еврейского мальчика, которого родители упорно, безуспешно пытаются определить в царскую гимназию. Смешные споры между робким отцом и боевой мамой, нелепый разговор отца на ломаном русском языке с директором гимназии о том, что "он, то есть, сын хочет, и я хочу, а моя жена очень хочет" и характеристика им жены: "если она хочет, так разве есть отговорка?" Неужели Шолом Алейхем был у нас в доме и подслушал все эти разговоры?

Мама не на шутку собралась "им" показать, на что она способна, "если она хочет". Вы думаете, что ничего не вышло? Так знайте, таки вышло, таки получилось так, что в сентябре 1914 года я стал учеником четвертого класса гимназии.

Я не знаю всех подробностей этой двухлетней драмы или комедии, не мог знать и перечувствовать всех переживаний мамы. Свой провал на вступительном экзамене я скоро пережил. В школу я уже не ходил. Хотя я и занимался дома экстерном по гимназическому курсу, но свободного времени было вдоволь. С интересом работал я в папиной переплетной мастерской, приобщал меня папа и к своим торговым делам. У папы был уже книжный магазин и нечто вроде частной прокатной библиотеки, и я ею широко пользовался. Читал много, все, что попадало под руку: и сытинские издания Бовы королевича и увлекательные повести Лидии Чарской в роскошных изданиях М.О. Вольфа, и, конечно, сборники Ната Пинкертона и Ника Картера, и "Пещеру Лехтвейса", и "Гарибальди", и Купера, и Майн Рида, и сборники "Знание". Все было увлекательно и интересно. Мама впоследствии говорила, что я попортил тогда свое зрение, ибо часто сиживал с книжкой перед домом, продолжая читать при свете луны, пока меня не загоняли домой спать.

По совету мамы папа свел знакомство с письмоводителем гимназии, чтобы иметь там свой глаз. Надо было постоянно быть в курсе всех гимназических дел: кто как учится, кто поступает, кто выбывает, вести учет процентной нормы в разрезе всех учащихся, знать характер и интересы каждого учителя, искать лазейки. Этот высокий краснощекий парень, щеголявший своим форменным кителем и фуражкой с царской кокардой, зачастил к нам в гости по пятницам. Мама ставила перед ним рюмку водки, подавала большой кусок фаршированной рыбы с хреном и субботнюю плетеную халу. Письмоводитель смачно ел, пил, язык у него расплетался и он рассказывал. Папа поддерживал разговор. Он служил на Кавказе ротным писарем и любил разговаривать с начальством по-русски. Мама же, хотя всегда читала русские книжки и по части знания Тургенева и Толстого, Горького и Андреева могла дать фору многим гимназистам, но по-русски объяснялась плохо. Ее кратковременными русскими собеседницами бывали бабки на базаре, да и с ними она, как и все, объяснялась по-хохлацки: "Почем пивень /петух/? Килька стоят яечки? - Десять купийок? Та побойся Бога! Де ж ты бачила таку цину" и т.д.

Мне взяли хорошего, знающего и строгого учителя, сдавшего экстерном на аттестат зрелости в соседней Ананьевской гимназии, платили ему вместо обычной платы в пять рублей семь рублей за урок, я проходил дома с учителем гимназический курс. К концу учебного года я сдал экзамены за два класса. Помню, как я искренно, кажется за всю жизнь, молился Богу перед экзаменами. Я сидел ночью в узком закоулке между двумя домами: нашим и соседним, один на один с Ним. Глядел на звездное небо и давал Ему обеты: быть Ему во веки верным рабом, быть честным, никогда никому не лгать, почитать Его святую Тору и все ее заповеди. Это были детские молитвы, неписаные, задушевные молитвы. Но в душе я лелеял надежду, что Бог меня услышит и не допустит, чтобы я опять "срезался".

И Бог меня услышал. Немка мне мило улыбалась, показывая ряд красивых белых зубов. /Улыбка у нее действительно была обворожительная. Это мы, многие гимназисты открыли уже в старших классах, когда на уроках немецкого языка пожирали ее глазами/. В экзаменационном листе Евгения Карловна проставила мне пятерку. Я искупил свой "грех" перед мамой, перед учителем, перед самим Богом.

На экзаменах за три класса надо было сдавать латинский язык самому директору Николаю Александровичу Рюшшину. [sic] Я смотрел на него и ничуть его не боялся. Я видел, как радостно светятся его умные глаза из под золотой оправы. Он меня похвалил, и я дал себе слово стать достойным его теплой, умной улыбки.

Начался новый 1914-1915 учебный год. Я продолжал по привычке готовить дома уроки четвертого класса. И вот, в один из будничных октябрьских дней в дверях нашего магазина неожиданно показался директор гимназии. Почтительно и робко поднялся ему навстречу папа. Я застыл за прилавком ни жив, ни мертв. Оттряхнув с зонтика капли дождя, директор говорит папе: "Завтра пошлите сына в гимназию. Он зачислен в четвертый класс. А вы, молодой человек, больше за прилавок на становитесь! Ученику гимназии это неприлично".

Во весь дух помчался я к маме сообщить неожиданную радостную весть. Какой же светлый праздник царил у нас дома этой ночью! Раздвинули стол, как на Пасху накрыли его белоснежной скатертью. Посреди стола мама поставила два испеченных ею торта: ржаной медовый с коржами и гвоздикой и пшеничный с изюмом. Досрочно слили заготовленную на зиму вишневку. Нас детей, посадили за стол вместе с гостями. Пришел Азрил Картофла, непрошеный, но желанный завсегдатай всякой "симхи" - наш местный шутник и балагур. Мама весело суетилась и принимала поздравления. Ели, пили, пели веселые песни, потом на радостях плясали "Фрейлехс".

Дорогие читатели! Вам не терпится узнать, как свершилось "чудо"? Дедушка все объяснял небесным попечением /"гашгох фун гимл"/, но не понимал, чему собственно тут радуются, что еврейский мальчик превратится в полного "гоя"? Но ведь вы-то люди просвещенные и понимаете, что Бог здесь ни причем. В августе 1914 года началась война. Из лежавших близко австрийской границе городов Каменец-Подольска, Проскурова в Балтскую гимназию перевелось несколько учащихся. Открылась вакансия и для еврея, и судьба вместе с директором покровительствовала мне. А директор? Директор был убежденный монархист, последовательный сторонник его законов. А тут было "законное" действие: он зачислял еще одного еврея в гимназию, ничем не прегрешив перед совестью и законом. У него были свои твердые понятия о дворянской чести и достоинстве. А может, здесь была и доля рисовки и расчета на популярность.

Гимназические годы

В гимназии я проучился пять лет: с 1914 по 1919 год. Это были годы бурных потрясений в жизни России. Первая империалистическая война с ее невиданными поражениями царской армии с первых же дней войны, Распутинщина, крушение монархии, Февральская и Октябрьская революции, петлюровщина и деникинщина, жестокие еврейские погромы по всей Украине. Вместе с нарастанием политических событий формировались и росли идейно-политические взгляды нашего поколения. Появилось множество проблем: классовых, национальных, экономических, военных, культурных. Но все это шло вне стен гимназии. Гимназия старалась жить вне политики, соблюдая свой режим и учебную программу, свою дисциплину и организацию.

Только дважды за эти годы политика ворвалась в стены гимназии: раз - по воле директора и второй раз - против его желания и вопреки ему.

В 1915 году наступление русских войск на австрийском фронте привело к захвату австрийской крепости Перемышль. Гимназия отметила это событие торжественным молебном в местной церкви и демонстрацией по улицам города. Нас выстроили во дворе гимназии по классам, под звуки марша повели через центральную часть города в церковь на молебен во славу победоносного русского воинства и его венценосного вождя - Государя императора. В другое время мы также совершали "прогулки", и идя воинским шагом в ногу и держа равнение по рядам. Но тогда мы шли молча, служа предметом загляденья городских обывателей и зависти мальчишек. Теперь нам разрешено проявлять патриотический восторг, и мы во всю глотку и силу легких орали: УР-Р-А! ВИ-ВА-АТ! ЖИВЕО, СЕВИЯ! БАНЗАЙ, ЯПОНИЯ и выкрикивали лозунги в честь славных русских богатырей и их союзников, сокрушающих тевтонских варваров.

В другой раз политика ворвалась в стены гимназии вместе с революцией. После того, как исчезли городовые, а полицейский исправник демонстративно проехал на своей пролетке с красным бантиком на груди /из всех царских чиновников один директор гимназии, убежденный и умный монархист, отказался нацепить себе на мундир красную ленточку/. К нам в класс вошел инспектор, преподававший историю, и при напряженной тишине и внимании на всех партах стал рассказывать и комментировать революционные события. Это было необычно, нарушало установленное расписание уроков, это само по себе было революционным подрывом гимназической дисциплины. Вскоре учителя-украинцы стали носить в петлицах "жовто-блакитные" ленточки и на переменах говорить между собой по-украински, образовался ученический комитет, делегировавший своих представителей в учительский комитет гимназии, затем стали появляться приверженцы политических партий среди гимназистов. Но до самых последних дней своих гимназия пыталась сохранить свой режим и выполнять учебную программу царского времени.

Возвращаясь мысленно в гимназическим годам, я мало что могу вспомнить интересного, что было бы связано с пребыванием в гимназии. Наша гимназия представляла собой типичный образец этого привилегированного учебного заведения царского времени, в стенах которого самодержавие готовило себе верных слуг для управления обширной многонациональной империей. Формально гимназия не знала сословных ограничений, как кадетские корпуса, духовные семинарии и другие учебные заведения, где могли учиться только лица дворянского или духовного происхождения. В гимназии могли учиться и дети мещан и крестьян, но обучение в гимназии было поставлено в такие условия, что в ней могли учиться только дети более обеспеченных слоев населения. Высокая плата за учение в 120 рублей в год, необходимость ношения форменной одежды /шинели, костюма, сюртука/, а главное, необходимость содержания в городе детей в течение 8 лет, исключив их на эти годы от участия в хозяйстве семьи - все это было не под силу ни крестьянину, ни ремесленнику или мелкому торговцу. Контингент учащихся вербовался поэтому из среды местных чиновников, помещиков, духовенства и зажиточных горожан. Царское правительство установило ряд ограничений для обучения в гимназии по национальному и религиозному признакам. Для евреев существовала процентная норма - 10-15% от общего количества учащихся. Поэтому в нашем городе с его почти 15000 еврейским населением в гимназии могли учиться только по 5-6 учеников на класс. Детей старообрядцев, живших отдельной слободой в 2000 человек, в гимназии вовсе не было. Это объясняется также тем, что старообрядцы жили замкнутой жизнью, крепко держались старины и детей своих в богопротивные школы не посылали.

Кто были наши учителя? Это были проверенные с точки зрения политической благонадежности, далекие от политики люди с ограниченным жизненным кругозором и ограниченными интересами. Они не отличались ни глубокими познаниями, ни педагогической подготовкой, ни интересом к учительскому труду. Преподавание они вели, строго придерживаясь утвержденной программы и ни позволяя себе уклониться от нее ни на иоту.

По своему интересен, пожалуй, был один директор, ревностный и умный служака. Он преподавал нам латынь, но умел заинтересовывать учеников четкостью языка и сложнейшей грамматикой его. Попутно он внушал нам принципы римской воинской доблести и героизма и старался привить идеологию дворянского патриотизма.

Литературу нам преподавал Николай Иванович Костенецкий, сухой педант, знавший только программу и учебник. Голос у него был резкий, скрипучий. Из под очков, под прикрытием густых бровей, глядели недовольные и хмурые глаза. Между ним и учениками вечно существовало средостение. Объясняя по теории словесности всякие метафоры, метонимии и синекдохи, он навсегда отбил у учеников охоту к поэзии. Поэтому у нас не было своих стихотворцев, хотя таковые встречались среди учеников коммерческого училища. Писать сочинения он также учил по схеме: вступление, главная часть и заключение, и мы так и не научились писать сочинений ни на отвлеченные темы, ни на темы литературные. Ученики охотно пользовались для домашних сочинений темниками, так назывались запрещенные пособия, в которых давались готовые сочинения на все курсовые темы по учебным программам любого класса. Кончив гимназию, мы так и не узнали ни от Н.И., ни из учебников о существовании в русской литературе Герцена и Чернышевского, не изучали Некрасова и Достоевского. Об иностранной литературе гимназия никакого понятия не давала, за исключением, пожалуй, Байрона, без которого нельзя было пояснить многие произведения Пушкина и Лермонтова. Но зная о существовании Байрона, мы ни одного его произведения не читали и не знали. После Революции, когда фигура непреклонного монархиста, каковым был наш директор, стала одиозной, исполнение обязанностей директора было возложено на Н.И. Костенецкого, как наиболее аполитичного и оторванного от биения живой жизни учителя.

Географию и естествознание преподавал зять председателя местной городской управы, либерально настроенный молодой учитель. Это был добродушный молодой человек, снисходительный к ученическим слабостям и шалостям. Красивое лицо его обрамляла клинообразная бородка и небольшие усики. После революции он объявил себя украинцем, но не принимал активного участия в гражданской войне, а после утверждения советской власти сменил учительский мундир на священническую рясу и стал служить Богу и руководить его паствой на украинском языке.

Был у нас хороший преподаватель математики, худенький человечек с длинными тонкими кошачьими усами и тихими шажками. Его уважали за знания и за требовательность, благодаря которой мы сравнительно прилично знали алгебру и геометрию и научились логично мыслить. Зато физики мы совсем не знали и вышли из гимназии полными профанами в этой области. Наш преподаватель физики сам ничего не знал, имевшихся физических приборов не умел демонстрировать, о законах физики говорил совершенно непонятным языком, исключительно по сухости учебника Косоногова. Это был близорукий, беспомощный старик, обремененный большой семьей. Он никогда не мог совладать с классом сорванцов, которым скучно бывало на его уроках. С больными слезящимися глазами он часно напоминал съежившегося щенка, над которым издевалась кучка мальчишек. Его робость, неумение излагать свой предмет, поддерживать дисциплину в классе служили для многих учеников предметом дерзких шуток и выпадов.

До невозможности ограничены и непедагогичны были наши две учительницы французского и немецкого языков. Лидия Александровна Ващук была дочерью отставного военного, получила прекрасное по своему времени воспитание в Петербурге в Институте благородных девиц, куда была принята как дочь неимущего дворянина, хорошо знала французский язык, но в преподавании его была совершенно беспомощна. Очень мила была маленькая изящная немка, плохо говорившая по-русски, Евгения Карловна. Обе интересные, служившие предметом особого интереса среди гимназистов старших классов, они засиделись в девах. Немка впоследствии вышла замуж за нового учителя латинского языка, совершенного идиота и урода, а Лидия Александровна так и не нашла себе постоянного жизненного спутника.

Изучая на протяжении многих лет в гимназии два иностранных языка, мы не научились ни объясняться, ни писать, ни читать газету или книгу на них. Окончив гимназию, мы почти с такой же беспомощностью открывали немецкую или французскую книгу, как и до поступления, так как механическое чтение непонятно в большинстве слов и слабое знание многими грамматики делали текст непонятным, а работать со словарем мы не были научены. Если я впоследствии овладел этими языками, то я этим обязан отнюдь не гимназической учебе.

Преподавался в гимназии и закон Божий, уроков которого мы, евреи, не посещали. Наш батюшка Н.И. Доорохольский был красивый, добрый, с чистыми голубыми глазами и широкой кудрявой чистой бородой. Его уважали и многие любили. В начале учебного года он в сопровождении дьякона обходил классы и освящал. Из какой-то чаши он кропил священной водой парты, окна и углы. Так как мы, еврейские гимназисты, сидели на первых партах, то на нас всегда попадали священные брызги. Может быть, этим и объясняется, (что) евреи были лучшими учениками, хотя в священную силу этих брызг не верили и шарахались от них, как от нечистой силы.

Кто были мои сверстники по классу? Большинство были дети местных чиновников и мелкопоместных помещиков. Было три поповича, сын станового пристава, сын начальника тюрьмы. Но были и крестьянские дети, и среди них один кончил гимназию с золотой медалью и впоследствии долгие годы заведовал районным отделом народного образования.

Мне часто задавали вопрос, был ли антисемитизм в стенах гимназии. Должен признать, что мы не чувствовали к себе особого недоброжелательства ни со стороны учителей, ни со стороны соучеников. За лучшие ответы мы неизменно получали лучшие оценки. Из семи еврейских гимназистов в нашем классе пятеро сидели на первых партах. Из четырех медалистов по окончании гимназии две золотые и одна серебряная были присуждены евреям. Среди учащихся были некоторые, которые из дому принесли с собой антиеврейские настроения и которые иногда подтрунивали над внешностью и манерами двух еврейских учеников.

Только после революции, уже в седьмом классе у нас появились среди учеников антисемиты. Ярым юдофобом стал некий Климанский, сын очень бедных родителей, неизвестно каким образом попавший в гимназию. Тупой, с непропорционально большой головой, косоглазый, нос картошкой, вечно забитый, он был предметом постоянных насмешек всего класса. Свою беспомощность он иногда прикрывал сознательным юродством, унижаясь до раболепия перед сильным и до приторной лести перед явно превосходящим его в знаниях и способностях "жидом". После революции он объявил себя украинцем-самостийником и позволял себе в классе иногда высмеивать "жидовские" обычаи и речь, используя для этого литературный образ гоголевского Янкеля. После перехода власти Украинской Раде Климанский Ветя /так звали его в классе/, стал секретарем петлюровского комиссара города, даже носил военную форму, потом куда-то исчез и уже в 20-х годах объявился в Одессе учителем украинского языка.

Другой юдофобски настроенный гимназист, сын тюремщика, весьма посредственных способностей, страдал дефектом речи, заикаясь при волнении, также стал украинцем. Он кончил Одесский сельскохозяйственный институт и во время оккупации Одессы немцами в 1941 стал директором Одесского института им. Лысенко, а с возвращением советских войск в Одессу удрал с немцами.

НАШ ГОРОД

Немножко истории и филологии
"Недалеко от Одессы
c неблизко от Бендер
Немного езды
Туды и сюды -
Лежит там город старинный
По названию Балта"
/Из песенки доморощенного балтского
виршеплета Янкеля Рабиновича/

г. Балта, 1918
Фотооткрытки из коллекции
А.А. Дроздовского (Одесса).

В мои молодые годы, первые годы двадцатого столетия, моя родина - город Балта - ничем не отличалась от других таких же мирных городков и местечек, разбросанных среди пересеченных холмами плодородных степей Правобережной Украины.

А когда-то? ...

О, когда-то здесь часто раздавался топот быстроногих татар-ских скакунов. Словно вихрь, налетали узкоглазые татарские наездники на мирные поля и села, угоняли скот, увозили с собой на арканах толпы невольников и невольниц для продажи на базарах Бахчисарая и Стамбула и оставляли за собой обгоревшие хаты, руины и людское горе.

С севера и запада навстречу татарам двигались в конном и пешем строю польские жолнеры, казацкие сотни и наемные немецкие рейтары. Рубились польские и казацкие сабли с турецкими ятаганами, кололи пиками. Дикое гиканье татар смешивалось с крепкой казацкой руганью и пугливыми возгласами шляхтичей, призывавших в помощь польскому оружию Иезуса и Марию. Алой кровью напитывались татарские тюрбаны и казацкие шапки.

Потом шло замирение. Гонористые польские паны в живописных кунтушах, подпоясанных цветными кушаками, встречались с хитроумными косоглазыми мурзами в длиннополых ярких халатах и широченных штанах. /В порядке добрососедских отношений эти штаны "шириною в Черное море" перешли к гоголевским Тарасам и Остапам, охранявшим на окраинах Речи Посполитой честь польских королей и владения их ясновельможных магнатов от нечестивых и жадных басурман/. Клялись друг другу в вечной дружбе, целовали для крепости одни - святой крест, другие - священный Коран и разъезжались с затаенными мыслями, когда и где повторить кровавую сечу и нанести врагу решающий удар.

Земля оживала, вновь покрывалась тучными золотыми колосьями, красовалась кокетливыми круглыми подсолнечниками, пузатыми дынями и кабаками.1 Отстраивались белые хаты, мирно паслись стада и ржали кони, пока очередной кровавый вихрь не предавал их вновь огню и мечу.

В те годы, еще до того, как одноглазый, жадный к славе и богатству Потемкин сложил к ногам Екатерины южноукраинские степи, присоединив их под названием Новороссии к России, через Балту проходила польско-турецкая граница. Река Кодыма делила город на две половины: польскую и турецкую. Названия этих двух частей города продолжала бытовать в обиходной речи жителей города и в мои годы. Мы жили на Польской - "этой" стороне, а мой товарищ Гершеле Лай-Лай-Лай жил на Турецкой - на "той" стороне, и мы постоянно бегали друг к другу по речной кладке с Польской стороны на Турецкую и обратно.

В еврейской истории Балта имеет свои достопримечательности. Где было столько еврейских погромов? В 1882 году - был, в 1905 году - был. А сколько их было в годы гражданской войны? Сам батько Тютюник, вырвавшийся в 1921 году из-за польского кордона с петлюровскими бандами, чтобы сделать последнюю попытку поднять украинских крестьян на борьбу "за ридну неньку", не замедлил побыть в Балте, сжечь город и дать своим хлопцам погулять. Балта служила одним из проверенных театров погромных действий, где царизм давал массовые спектакли с воем и плачем еврейских женщин и детей, улюлюканьем и пьяными криками громил, убийц и хулиганов и пуском под занавес в дивертисмент пуха от распоротых еврейских перин. Еще более красочные спектакли пришлось пережить Балте в постановках "щирого" петлюровского атамана Заболотного и его "козакив" в театральных костюмах из малоросских опереток с оселедцами на выбритых головах. В подражание "козакам - гайдамакам" и призывая на помощь Шевченко, они стремились огнем, мечом, грабежом расправиться с ненавистными панами, москалями и жидами.

Откуда есть пошло название нашего города? Когда я вырос из школьных штанов, я как-то заинтересовался филологическим смыслом наименования Балта. Некоторые умники выводили название города от русского слова "болото" на том, очевидно основании, что река Кодыма, на берегу которой стояла Балта, часто представляла собой зрелище сплошного болота. Эти умники, конечно, были невеждами в области славянской филологии. Иначе они знали бы, что полногласное "оло" в русском языке образовалось от славянского "ла" / как например, золото от "злато", голод от "глад" и т.д./ Следовательно, при обоснованности их догадки "болото" должно было образоваться от "блато" по-сербски или "блото" по-польски, но никак не дать начало Балте.

г. Балта, 1918
Фотооткрытки из коллекции
А.А. Дроздовского (Одесса).

Мне пошел уже пятый десяток, когда я, давно оставивший Балту, очутился во время войны в Ташкенте. Думая во имя дружбы народов найти филологическую общность между узбекским и еврейским языками, я набрел на то, что слово "балта" - турецкого происхождения и означает оно по-турецки "молот" или "топор". Оказывается, своим происхождением мой город был в свое время обязан вовсе не польской "блоте", а турецко-татарской наковальне.

Экономика, полиция, культура

Балта была торгово-промышленным и административным центром довольно большого уезда Подольской губернии. Богатство уезда составляло его сельское хозяйство. Оно кормило село и город. Излишки хлеба скупались оптовыми хлеботорговцами с помощью открытого в 1911 году отделения Соединенного банка частной банкирской конторы местного богача Янкеля Гальперина и вывозились в Одессу, откуда уже экспортировались заграницу.

Промышленность была мелкая, кустарного типа, рассчитанная на удовлетворение только местных потребностей. На окраине города было несколько небольших мельниц и маслобоек, кожевенный и мыловарный заводы, казенный винокуренный завод. Были в городе табачная и карамельная фабрики, пекарни, типографии. Технология на этих предприятиях была примитивной. Ручной труд преобладал. Рабочих в них было мало.

Было много ремесленников: портных, сапожников, парикмахеров, столяров, были и слесарные мастерские. В этих мастерских, кроме их владельцев, работали по одному-два подручных и ученика. Последние обслуживали больше хозяйку, чем хозяина и больше бегали по поручениям, чем учились ремеслу. В целом же рабочая прослойка составляла незначительную и отсталую часть населения.

Много было торговых предприятий разных типов и размеров, от крупных оптово-розничных магазинов и складов до мелочных лавочек. Наиболее крупными торговцами были мануфактуристы, в магазинах которых всегда было изобилие тканей лодзинских, московских, ивановских, саратовских от дорогих офицерских сукон и до самых простых и дешевеньких ситчиков. Мануфактуристы были самыми богатыми людьми, среди них был и первый богач, которого оценивали в "два раза по сто тысяч". В центре города ему принадлежал каменный двухэтажный дом. Фасад дома, выходивший на две улицы, был занят магазином, который обслуживало около десятка расторопных приказчиков, был кассир и бухгалтер. Торговцы мануфактурой, как и менее крупные торговцы бакалейными и галантерейными товарами, в избытке снабжали население города и уезда всеми необходимыми товарами, поступавшими со всех концов страны. Пользуясь широко коммерческим кредитом, они в свою очередь широко предоставляли его мелким торговцам из окрестных местечек.

В бакалейных магазинах полы уставлены открытыми мешками с мукой, крупой, сахаром, бочками голландских сельдей /астрахан-ские сельди не пользовались спросом/. На полках - синие головы и трехфунтовые пачки рафинада, горки консервов, разноцветные круглые коробки с конфетами. С детства запомнился мне изумительный вкус сардинок на прованском масле, которыми мама в большой праздник или после болезни разрешала себе побаловать детей.

Вы знаете, как кушают сардинки? Мама кладет перед каждым ребенком по одной серебряной сардиночке на блюдечко, заливая ее золотистым душистым маслом. Сардиночку откусывают маленькими кусочками, макая хлеб в золотое масло, и медленно, с чувством, с толком и расстановкой вы вкушаете истинное блаженство.

Был в магазинах и шоколад, но он нам был недоступен. Разве только в виде кругленьких плоских лепешечек. Их надо держать во рту, не кусая и не глотая, пока они полностью не растают. Они уже растаяли, но во рту еще чувствуется сладкий и чуть горьковатый вкус. Нашими обычными лакомствами были слипшиеся фигурные разноцветные монпансье по пять штук на копейку, стекловидные леденцовые палочки по две на копейку и ледовый сахар, который считался также лечебным средством от кашля. Свои покупки я делал, разумеется, не в магазинах Сипитенера или Меера Лименика, а в лавочке бабушки Фрумы, рядом с нашим домом. Добродушная, краснолицая, с толстыми губами и тройным подбородком, бабушка Фрума радушно обслуживала нашего брата. В лавочке у нее водились не только сладости. Она резала и селедку на кусочки и продавала кусочек селедки за копейку, которую мама иногда давала вместо завтрака в школу. У бабушки Фрумы покупали и спички, и подсолнечное масло, и стеариновые субботние свечи. При всей своей светскости мама соблюдала обряд зажигания свечей в пятницу вечером. Закрывая глаза руками и трижды вращая ими вокруг зажженных свечей, мама что-то шептала про себя, а затем громко поздравляла присутствующих с наступлением субботы.

Когда мы повзрослели, нашими любимыми лакомствами стали пирожные от "грека". Был у нас в городе кондитер, грек по происхождению. Он изготовлял вкусные пирожные: трубочки с кремом, наполеоны, миндальные по три копейки за штуку. Летом можно было полакомиться и мороженым. Его развозили мороженщики в белых фартуках в тележках, набитых льдом. Мороженое набиралось ложкой в игрушечные блюдечки. Каждому покупателю вручалась маленькая костяная ложечка, с помощью которой тут же, стоя вокруг тележки, смаковалось это холодное и сладкое лакомство.

Рядом с папиным магазином был галантерейный магазин У.Ф. Я имел туда доступ, как соседский мальчик. Когда в магазин прибывал новый товар, владелец магазина разрешал мне участвовать в его распаковке и подаче для укладки на полки. Больше всего мне нравилось открывать коробки со шляпами. Тут были и черные жесткие котелки, которые украшали головы солидных "балебатим"; были мягкие фетровые шляпы для "интеллигенции": репетиторов, фармацевтов, приказчиков. Были и соломенные шляпы "канотье", моду на которые привезли приказчики из Одессы. Однажды в круглых двух коробках я обнаружил и два соломенных шлема с козырьками в обе стороны, такие, которые в журналах "Нива" и "Вокруг света" носили английские плантаторы в Индии и африканских колониях. В Балте такие шлемы носили двое: городской механик пан Заглоба, зажигавший по вечерам газовые фонари на главной улице и какой-то чудаковатый помещик. Лицом и, очевидно, умом он походил на Николая Второго, что ему очень импонировало. Как-то в одной из коробок оказался блестящий шелковый цилиндр. Он был выписан специально для единственного в городе носителя столь необычного головного убора - для казенного раввина.

В городе было несколько часовых магазинов. Владельцы их, сами искусные часовщики, не гнушавшиеся никакой, даже самой мелкой починкой, постепенно обрастали часами, пока не превращались преимущественно в торговцев. Часы были ходким товаром в качестве обязательных подарков для женихов и невест, а стенные - для украшения столовых в квартирах, как признак зажиточности.

В магазинах часы были развешены на всех стенах, разных размеров и сортов, с разным боем, от глухого замогильного до веселого пресмешного. Мой младший брат захаживал к соседу часовщику, и я иногда любил наблюдать за его работой. Низкого роста человечек, с закругляющимся брюшком зажимал между веками правого глаза черную цилиндрическую коробочку и тоненькими щипчиками копошился в механизме часов: разбирал и раскладывал колесики, винтики, штифтики, пружиночки и стеклянные колпаки или собирал их в корпус. Часы вдруг оживали, начинали тикать, колесики вращаться в такт тиканью и стрелки передвигаться по циферблату. В обеденное время стенные часы начинали перекликаться на разные голоса. Сочный бас из продолговатого футляра будил квадратного соседа, который начинал по-старчески шипеть и хрипло поддакивать ему: так! так! С противоположной стороны отзывались звонкие голоса варшавских модниц, полированных, в резных завитушках, а за ними, стараясь им подражать попискивали легкомысленные дешевые бердичевские подружки, словно удивлялись, откуда в такое молодое общество затесались старики. Часы постепенно затихают, звон в ушах прекращается. Часовщик снимает с правого глаза черную коробочку, накрывает рабочий стол газетой и удаляется в заднюю комнату обедать.

Жители города, в особенности, проживающие в центре, подвижные, суетливые, вечно занятые делами, разговорчивые. Продают, покупают, едут на вокзал, пакуют и распаковывают, дают векселя, берут расписки, считают и пересчитывают. Довольно часто торговцы "выставляют ноги" / на купеческом жаргоне это означает - банкротируют/, но скоро опять становятся на ноги, платят кредиторам по пятьдесят копеек за рубль, снова получают товары и продолжают свою суетливую деятельность.

Где-то, в русской слободе, живущей обособленной жизнью старообрядческой общины, были и другие купцы: толстопузые, медлительные, спокойные, одетые в синие и черные поддевки и кафтаны, в высоких смазных сапогах. Они занимались свиноторговлей. В городе они показываются редко. Кто в городе интересуется свиньями, кто здесь потребует свинятину? Для большинства населения это - "трейф" - запрещенная пища, одно прикосновение к которой оскверняет.

Только в 1917 году эти купцы "кабаники" стали интересоваться городскими делами. Одного из них, благоразумного грузного купца с широкой окладистой седеющей бородой, даже выбрали Городским головой демократической городской Думы, а другого - членом Городской управы.

Культурный центр города находился в нагорной его части. Здесь помещалась в самом большом здании города мужская гимназия. Несколько дальше, на той же улице белело продолговатое здание женской гимназии. Выше находилось коммерческое училище и городское четырехклассное высшеначальное училище. Здесь же - городская управа, напротив - казначейство. На другом конце улицы - клуб дворянского собрания с залом, сценой и библиотекой. Мест-ные чиновники и приезжие помещики могли здесь пообедать, после обеда вздремнуть часок в кресле и вечером перекинуться в картишки. До Революции из евреев имели доступ в клуб только врачи и аптекари. Говорили, что они там едят свинину, пьют водку и играют в карты.

Для еврейских детей, обучение которых в гимназиях и высшеначальном училище было ограничено процентной нормой, существовало казенное одноклассное еврейское училище - основной рассадник русской грамоты. Было много хедеров, частных школ и Талмуд-Тора, где в мои годы наряду с традиционным еврейским обучением Библии и молитвам дети получали также некоторые знания из области русской грамоты и арифметики. Большое двух-этажное здание Талмуд-Торы было выстроено на средства местного богача, умершего бездетным, и в нем учились в основном сироты, получавшие в школе и бесплатные завтраки за счет общественной благотворительности.

Над городом высятся собор и две церкви, взметнувшие к небу остроконечные колокольни. Позолоченные кресты далеко вокруг наблюдают за благочестивым и моральным поведением горожан. Но большинство граждан не признает церковного надзора. Они посещают синагоги, где командует другой Бог. Синагог в городе много, около двух десятков. За маленьким базарчиком есть даже специальная синагогальная улица, "ди шил гас". Здесь - главная городская синагога с расписанным знаками Зодиака потолком. Во время осенних праздников здесь спраляется богослужение с помощью хора певчих мальчиков. В ней выступают и заезжие канторы, слушать которых стекаются со всех синагог. Во время праздников сюда заглядывает и пристав, чтобы присутствовать при исполнении молебна - "ми шеберех" - во здравие Государя Императора и всего царствующего Дома. Рядом с главной синагогой по обе стороны разместились молитвенные дома портных и мясников. Здесь их профцентры, здесь, кроме отношений с Богом, часто обсуждаются и довольно мирные дела. Мясники - грубияны, зато портные иногда отличаются тонким пониманием синагогальной музыки и любят слушать заезжих канторов. Несколько дальше - две хасидские синагоги: Бершадская и Садогурская. В них молятся наиболее знатные и набожные прихожане. На возвышении - здание Савранской синагоги с широким балконом. Синагоги и молитвенные дома "клойзы" были и в других частях города: Тальненская. Кодымская. Свои наименования синагоги получили от наименования местечек, откуда переехали в Балту их первые прихожане. В каждой синагоге свой кантор, свои старосты "габоим", свой служка "шамес", свои почетные прихожане, сидящие на Восточной стороне, и свои бедняки, ютящиеся у печки или около входа.

Синагоги помимо своей основной функции - служить местами общественного богослужения, на протяжении веков служили также своеобразными клубами, где протекала вся общественная и культурная жизнь еврейского населения. Даже и в мои детские годы прихожане одной синагоги знали хорошо друг друга, переживали общие радости и горести, ходили друг к другу в гости и на семейные торжества. По субботам и праздникам посещение синагоги означало встречу с наиболее близкими знакомыми и друзьями. Здесь во время перерывов в богослужении взрослые кучками стояли во дворе и вели свои беседы, а дети затевали свои игры.

* * *

Власть в городе осуществлял уездный исправник, два пристава с помощниками приставов и городовые. Последние, как правило, высокие, дюжие охраняли порядок и покой обывателей и должны были внушать страх и уважение. Не знаю, вызывала ли полиция у кого-нибудь чувства уважения, но страх городовые внушали уже внешним своим видом. На одном боку - шашки в черных ножнах, на другом - револьверы в огромных кобурах на малиновом шнуре. На плечах - малиновые погоны, на фуражке - блестящие золотом кокарды с царским двуглавым орлом. Городовые - предмет постоянных угроз в устах мам для успокоения расшалившихся или хныкающих ребят: "Не перестанешь? Вот идет городовой! Он заберет тебя в участок!" Эта угроза не оказывала однако должного воздействия, во-первых, потому что дети знали, что не так-то легко мама отдаст их городовому, а во-вторых, потому, что из небольшого детского опыта мы убедились, что городовые мало интересуются детьми. Городовые были обладателями точеных костяных свистков - предмета зависти и вожделения всякого мальчишки. В свистках - косточки, которые, перекатываясь внутри, при свисте издают пронзительные трели. Мы пытались делать себе подобие таких свистков из абрикосовых косточек, в которых с одного боку усердным трением о камень протирали дырочку, через нее выколупывали ядрышко и, закладывая внутрь косточки камушек, получали при свисте подобие трелей полицей-ского свистка. Нам казалось, что мы своими свистками вызываем ложную тревогу у городовых.

Для чего нужны городовым свистки? Для разгона толпы, собравшейся поглазеть на очередное уличное происшествие. Свисток нужен городовому, чтобы вызвать себе в помощь другого городового. Свистком городовой предупреждает также прохожих об опасности, когда с шашкой наголо он гоняется летом за взбесившейся собакой. Собака с пеной у рта и высунутым языком бежит, что есть сил по улице, по переулкам, стараясь куда-то спастись от преследования. За ней с криками и улюлюканьем гонится толпа во главе с городовым. Вот он настигает собаку, рубанул ее шашкой. Собака продолжает бежать под рев и торжествующие возгласы толпы, оставляя за собой кровавый след. Но силы собаки иссякают. Она падает. Ее глаза испуганно смотрят на преследователей, лапы поднимаются, а люди, осмелев, начинают пихать ногами окровавленный свалявшийся шерстяной ком. Городовой рубанет еще разок, затем с сознанием только что проявленной силы и власти вытирает кровь с шашки, загоняет ее в ножны и начинает разгонять толпу. Представление закончилось.

Было в городе и жандармское управление с ротмистром в мундире. К чему нужны жандармы, когда в городе есть исправник и приставы с помощниками и городовые? Об этом я узнал позже, уже, будучи гимназистом.

Однажды ротмистр появился в нашем магазине в сопровождении двух лиц в штатском, и все они стали рыться в книжных полках, ища запрещенную литературу. Найдя сборник "Знание" с повестью "Мать" Горького, они вырезали из книги несколько страниц и ушли, оставив папе список запрещенной литературы и предупредив его об ответственности за хранение таковой. А на самой верхней полке среди кучи старых журналов лежали крамольные сатирические журналы 1905-1906 гг. с карикатурами и едкими издевками над царем, его министрами и приспешниками.

Примечание
¹ Кабаками на Украине называют тыквы. (Продолжение в следующем номере).