Альманах "МОРИЯ" № 2 (2005 г.)

книжный дождь

“ОДЕССКИЕ ДАЧИ” МИХАИЛА ЖВАНЕЦКОГО

Эта тоненькая книга прославленного сатирика, опубликованная издательством “Друк”, читается на одном дыхании. Иногда дыхания не хватает, потому что одновременно хочется смеяться и плакать. И не предаваться умным измышлениям, типа того: есть ли в книжной продукции похожие произведения? Их нет. По причине того, что Жванецкий один был, есть и будет. Рулевой одесского юмора во всех сопредельных Одессе и всех прочих странах. С вечным знаком качества, доставшимся всем нам еще от совдепии.

Понятное дело, что нас, читателей, не следовало предупреждать, что “Одесские дачи” — “диалоги о жизни, о любви, об Одессе и одесситах”. С этим бы мы разобрались сами. Как и с авторским монологом, который столь часто распадается на диалоги. И многоголосье этой удивительной книги оправдано. В ней хор голосов и реальных, и не совсем, ведь каждый большой писатель, а Жванецкий именно такой, имеет право на вымысел. На фантазию, но она опять-таки должна быть реальной или таковой казаться.

Автор предупреждает, что в его книге “собраны голоса” и что “кроме Одессы недвижимой есть Одесса движимая”. И о послед­ней короткая ремарка: “Она покрыла весь земной шар”. Я с этим утверждением согласен, потому что сам встречал одесситов, не забывающих о своем городе, в Мексике, Финляндии, Польше, Франции и Голландии. Многие из них интересовались: “Как там Жванецкий?” А потом уже задавали все прочие вопросы.

Многие писатели считают, что самое трудное в книге написать первую фразу. Остальные, думают они, приписать к этой первой фразе легче. Потому что первая фраза должна всей книге диктовать интонацию. Легкую или трудную. Вот первая фраза этой умопомрачительной книги: “Слева жарят рыбу, справа варят борщ, впереди едят семечки, сзади почти готов шашлык”. Тут дана своеобразная география местности, где будет разворачиваться дальнейшее действие. А мне еще вспоминаются замечательные строки талантливого еврейского поэта Иосифа Керлера (в переводе Олега Чухонцева):

Пусть в обед у них индейки,
фаршированные шейки,
вдоволь зелий и сластей,
вдоволь рыбы без костей,
что мне сласти да индейки —
я не дал бы и копейки…

Врач приписывает пациенту лекарства, которые могут его излечить. У настоящего сатирика один рецепт — смех сквозь слезы. Игорь Виноградов написал о прозе Фазиля Искандера: “Специфическое качество искандеровского слова, главная, может быть, особенность которого состоит в том, что это слово, в сущности, во­все не повествовательное, не “эпическое”. И у Жванецкого слово называться “эпическим” не тянет. Но у него — и это главное — живая речь. С чисто одесскими вывертами. Вот один из них: “А у меня к антисемитам один вопрос: “А вы способны прожить в этой стране евреем?”

В этой книге смешаны прошлое, настоящее и будущее. Смотря под каким углом смотреть или читать. И много самых разных сценок выписано. Вроде бы досконально. А еще залихватские интермедии есть. Отныне — классические. А в сценках множество бытовых подробностей. И много музыкальных инструментов для меня в “Одесских дачах” звучат. Почти целый оркестр. Понятное дело, что в судьбе каждого музыкального инструмента есть человек, открывающий его заново, выявляющий возможности, о которых никто раньше не подозревал. Непревзойденным скрипачом был Никколо Паганини, за роялем блистал Ференц Лист, Пабло Казальс был гениальным виолончелистом… Михаил Жванецкий дирижирует своим особенным оркестром, но одновременно он и музыкант-виртуоз — великий Артист.

Трудно героям книги избавиться от минувшей — совдепов­ской — эпохи. Ее закат — сплошные парадоксы. И еврейско-русский всхлип: “Роза, ферштеен, Роза, Советская власть, чтоб она на том свете горела, гишторбн”. И уже всхлипы самой Розалии Викторовны, афористически емкие: “Только под руководством КПСС можно ликвидировать Советскую власть”, “Если Совет­ская власть запретила КПСС — это по приказу КПСС”.

Жванецкий сотворил портрет Эпохи Переходного Времени. Книга “Одесские дачи” получилась удивительно многослойной. Ее можно цитировать учителям словесности и истории в школах, лицеях и гимназиях, но только в старших классах. Чтобы старшеклассники не сходили с ума, т. е., как пишет автор, “жили с юмором”.

Как мы все жили в минувшую эпоху. Это обо всех нас написано, у кого с пятой графой не в порядке было: “От чего я только не страдал — от нации, от одежды, от еды, от соседей, от Родины этой, где все время ты чужой, чужой…” Отсюда — и “Одесса движимая”. И двадцать фамилий в конце книги тех, кто уехал, их бывшие телефоны. Некоторых из них я знал. Но надеюсь, что там им хорошо. Лучше, чем нам, кто остался. Но ведь ТАМ они тоскуют по одесским дачам, так блестяще изображенным Михаилом Жванецким. Голос и голоса. Жизнь про-дол-жа-ет-ся!

Есть книги тихо говорящие и громко говорящие. Для меня в “полный голос” говорят “за всю Одессу” книги Ростислава Александрова, и я искренне рад, что издательство “Оптимум” выпустило новую книгу его замечательных эссе “Торг обильный”. Помните, у А. С. Пушкина: “Я жил тогда в Одессе пыльной. Там долго ясны небеса. Там хлопотливо торг обильный свои подъемлет паруса…”

Ах, как здорово прогуляться с таким превосходным гидом по Александровскому проспекту, по Приморскому бульвару, по Большой Арнаутской, а потом внезапно оказаться на Садовой или на Госпитальной, теперь она, эта улица, носит имя Богдана Хмельницкого. А еще, благодаря этой книге, можно из начала девятнадцатого века попасть в начало двадцатого и, закрыв глаза, представить, что ты покупаешь цветы на углу Дерибасовской и Екатерининской, при этом кивая, как близким знакомым, И. Бунину, В. Катаеву, Ю. Олеше, И. Бабелю, К. Паустовскому…

“Многие улицы старой Одессы, — пишет автор, — имели свою, достаточно четко выраженную “специализацию”. Так, на Александровском проспекте испокон веку торговали мануфактурой. Ланжероновская сверкала нарядными, с золотыми накладными буквами, вывесками пароходств, на Ришельевской помещались банки, по Прохоровской…”

Мне об одесской юности Льва Славина рассказывал москов­ский поэт Вадим Черняк. В книге Александрова я нахожу некоторые подробности тех устных рассказов. О том, к примеру, что “в старой Одессе было возможно побывать за один день в Америке, Англии, Бессарабии, Венеции, Гамбурге или Страсбурге”. Для этого надо было всего лишь прочитать названия отелей на Екатерининской улице.

А какое чудо прогуливаться с Ростиславом Александровым по Одессе и зайти в тот дворик, где родился поэт Эдуард Багрицкий. Или слушать его рассказы об одесских мостах. И вдруг, благодаря опять-таки Александру, вспомнить, что Одесса когда-то считалась третьим городом империи, после Петербурга и Москвы.

На самом деле мы понимаем, что автором проделана колоссальная работа: он сидел в архивах и библиотеках, записывал рассказы старожилов, пытливо вглядывался в старые открытки и фотографии. И потом происходило чудо: он, автор, прогуливался не по теперешней Одессе, а по той, давней, которой уже никогда не будет. “Этот участок, на котором ныне театр музкомедии и стадион “Спартак”, еще в начале двадцатого столетия принадлежал одному владельцу и являл собою, по сути, торгово-ремесленный комплекс”. И, как выясняется, часть этого участка купил купец первой гильдии И. Л. Конельский и открыл здесь фабрику папиросной бумаги, которая еще выпускала и папиросные гильзы…

Теперь становится лишний раз понятно, почему Одесса прославилась своими художниками, музыкантами, писателями, артистами. Почему до сих пор одесситы пополняют элиту не только России, но и Европы, и Америки. И даже Австралии. И почему об Одессе пишутся рассказы, повести и романы. А потом эти романы и повести переводят на множество языков. К примеру, мне понятно, почему об Одессе писали и пишут современные французские писатели…

И тут я вспоминаю, как великолепно об одесских синагогах рассказывал Ростислав Александров моему парижскому другу Ги Аларкону. Ги потом спросил у меня: “Почему мсье Александров не издаст книгу?” В последнее время у Александрова книги выходят одна за другой. По-настоящему талантливые книги.

“ИСТОРИИ “С РАНЬШЕГО ВРЕМЕНИ”

В книге Р. Александрова “Истории “с раньшего времени” (издательство “Оптимум”) больше всего рассказов о Молдаванке, давно, впрочем, ставшей легендарной, благодаря Бабелю, Утесову и десяткам других поэтов, прозаиков, актеров, художников и музыкантов, оставивших нам воспоминания об этом — “самом босяцком и никогда не унывающем” районе Одессы. Районе, где “в некоторых дворах жили настоящие, фанатично влюбленные в свое дело голубятники, и на Молдаванке еще сегодня можно увидеть выстроенные ими по всем правилам этого искусства голубятни со множеством откидных решеточек, сеточек и лестничек…”

Александров считает, что сами дворы Молдаванки являли “незабываемую колоритную картину”. В этих дворах, как на открытых сценических площадках, постоянно мелькали пышнотелые (рубенсовские) мамаши, а рядом неторопливо ступали тонкие мамзели, но у каждого двора была своя мелодия, прерываемая “сольными партиями “гастролеров” — молочниц, старьевщиков, стекольщиков, но звучали они всегда “на фоне многоголосого дворового хора: “Мадам Соня, вы уже делали базар, почем сегодня чирус? Галя! Я иду с Лялькой на Ланжерончик, так дайте вашего Осика!” А как празднично звенели бидоны с молоком, когда их везли на открытых кузовах грузовиков! Но не менее звонкими были разговоры в очередях за молоком, где опять-таки были перемешаны слова четырех языков: русского, украинского, идиш, молдавского. И на этом одесском наречии (или жаргоне) разговаривали и одесские “короли”, совсем не напоминающие московского “короля” — Леньку Королева, так проникновенно изображенного в одной из своих песенок Булатом Окуджавой, где последний сдвинул кепчонку, как корону, и – “пошел на войну”.

Ростислав Александров и в этой своей книге продолжает разрабатывать миф Молдаванки. “Одесситы, — подчеркивает автор, — издавна имели обыкновенние возводить в ранг “короля”, другими словами, городской знаменитости, самых разных своих, но достойных сей почести сограждан: искусного портного, находчивого нищего, вездесущего репортера, колоритного сумасшедшего, удачливого налетчика, бесстрашного авиатора, романтичного поэта, отчаянного кутилу, щедрого мецената…” В этой книге, как предупреждает автор, написано еще далеко еще не обо всех одесских “королях”, но какие замечательные истории, как выясняется, происходили с Исааком Бабелем, Эдуардом Багрицким, Леонидом Утесовым, Лазарем Саксонским, Ильей Файзильбергом (Ильей Ильфом) и многими другими. А Файзильбергом-Ильфом в юности увлекался Фазиль Искандер и поэтому стал таким ироничным писателем — моя собственная фантазия, рожденная, впрочем, во время прогулки по окрестностям Молдаванки.

Автор в очередной раз проявил себя тонким наблюдателем. Именно он первым из одесситов сделал вывод: “Появись сейчас звание “почетный житель Молдаванки”, так, по-моему, первым им должен быть удостоен посмертно, конечно, герцог Ришелье, который на месте нынешнего Дюковского сада выстроил себе когда-то, не за казенный кошт, дачу, откуда, собственно, и шагнула в город выписанная им из Италии белая акация, ставшая потом символом Одессы…” Думаю, что обсуждение кандидатуры герцога Ришелье не вызвало бы у жителей Молдаванки закулисных интриг, дачи взяток и прочих несуразностей, с которыми связывают одесситы утверждение всевозможных почетных званий, но их, по слухам, скоро отменят, ведь во Франции или Англии их нет. Шагал или Матисс не были народными художниками Франции.

“На трех улицах Молдаванки – Госпитальной, Запорожской и Болгарской, — пишет Ростислав Александров, — прошло детство “короля Молдаванки” Михаила Винницкого (одесситы его знают, как Мишку Япончика). Самые древние жители Молдаванки десять лет утверждали, “будь Мишка хитрее, так он бы сделался героем гражданской войны”, как бывший разбойник Григорий Котовский, в честь которого назван целый микрорайон в Одессе. Вполне возможно, что тогда бы и Молдаванка получила бы имя Япончика, а в литературе никогда бы не появился задиристый и отважный Беня Крик. Но Винницкий-Япончик был расстрелян”. Тут автор делает ремарку: “Об этом иногда еще судачат немногочисленные уже старики в просторных молдаванских дворах, по привычке понижая голос и оглядываясь по сторонам”. А чуть ниже лирическое описание, поражающее отсутствием второстепенных деталей: “О, эти дворы, поросшие травой, с многочисленными каменными пристроечками, частыми палисадничками и хлипким штакетником, выкрашенным бессмертной зеленой краской!”

Александров, впрочем, талантливо описывает не только ландшафт Молдаванки, но и не менее великолепно передает “чисто одесский” язык ее жителей. Вот и я, автор этой рецензии, когда-то написал: “Одесская речь, как отрава, хоть с нею я с детства знаком. Минуй меня худшая слава — владенье иным языком”. Приятно иногда цитировать самого себя.

Но вернемся к книге Ростислава Александрова, на одной из страниц которой появляется Беня Крик, пришедший на смену Винницкому и Япончику. Прозорливый краевед делает вывод, что в “одесских рассказах” Исаак Бабель описывал не 1918 год, когда вспыхнула “звезда шальной удачи” Мишки Япончика, а более раннее время — “действие перенесено на десять — двенадцать лет раньше”. А это уже об “алхимии слова”: “Писатель жизненные реалии пробует, как говорится, на зуб, одни отбрасывает, другие вплетает в ткань художественного произведения, сдабривая творческим вымыслом и сочетая с другими, как говаривал Бабель, “случаями из жизни”.

Жизнь самого создателя “Одесских рассказов” продолжает интересовать Александрова, и он особо отмечает, что Бабеля рисовали Альтман, Анненков, Милашевский, Ефимов, но последние зарисовки сделаны художником Ванецианом. Последние — потому что “через несколько месяцев на него (Бабеля) уже глянул холодный зрачок объектива фотоаппарата на Лубянке”.

…Эти замечательные истории рассказывают, что одесситы старались не унывать в самые мрачные времена. Даже тогда, когда не было “юморин”. Даже в проекте. И не было Михаила Жванецкого. Но вот ведь столетие назад одесситов веселил автор-исполнитель юмористических рассказов и “любимец публики” Яков Южный, о котором одна из одесских газет сообщала, что он — “всегда весел, талантлив, лысоват и бодр”. Каким и положено быть стопроцентному “одесскому королю”.

Я бы дал этой книге самую главную литературную премию Молдаванки, но таковой пока нет.