Альманах "МОРИЯ" № 2 (2005 г.)

“БЕЗ ШУМА И ПЫЛИ”

Однажды одесскому мальчугану приснился сон... Кстати, с такой фразы можно начать историю жизни очень многих людей, иногда более чем незаурядных, — например, Владимира (Зеева) Жаботинского. Но на сей раз речь пойдет о человеке, который знаменит лишь тем, что ему в детстве приснился сон. А в глубокой старости сновидец (он дожил до весьма преклонных лет) именовал себя “человеком-волком”, даже тогда, когда снимал телефонную трубку. Так, по крайней мере, утверждает автор предисловия к книге “Одесские реалии человека-волка”.

Броское название рассчитано на массового покупателя. Бедный массовый покупатель, купившийся на название! Он промахнулся, как некогда волк Акела из небезызвестного произведения Киплинга. Книга была написана не для праздного глаза. Никаких “перегрызаний горла”, никаких кровавых сцен, никаких “расчлененок”, оборотней и прочей мути, льющейся сегодня с телеэкрана и со страниц дешевых изданий в мягких обложках. Эта книга — тоже в мягкой обложке, но больше у нее с триллерами — ничего общего. Кроме полиграфии.

Кстати, полиграфия книги “Одесские реалии человека-волка” оставляет желать лучшего. Хотелось бы, чтобы прочитывались приведенные в книге документы. Ну, да это все пустяки, издержки производства.

Представляется, что лучше сказать о незначительных огрехах издания в начале изложения. Поскольку дальше последуют сплошные дифирамбы. Чем-то напоминающие слова известной песенки 1960-х: “Я гляжу ей вслед, ничего в ней нет, а я все гляжу...”.

Одесского мальчика, увидевшего загадочный сон, звали Сергей Панкеев. Когда мальчик подрос, он стал пациентом великого психиатра и толкователя снов Зигмунда Фрейда.

Стоило бы назвать исследование ему посвященное, не “реалии человека-волка”, а “реалии человека-кролика”, “реалии человека-белой мыши”, поскольку в историю Сергей Панкеев вошел не сам по себе, а как “самый известный пациент Фрейда”.

Даже в таком, страдательном, подчиненном залоге, имя Панкеева делает честь Одессе. Наши психи — самые выдающиеся, самые замечательные, как и все прочее в нашем городе. Есть чем гордиться. Но на самом деле предметом законной гордости и восхищения становятся “Одесские реалии человека-волка”, отысканные и воспроизведенные Сергеем Зеноновичем Лущиком.

Как тут не вспомнить ахматовское: “Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда...”. Сергей Лущик, один из самых, а скорей всего самый блистательный знаток Одессы рубежа XIX—XX веков, заинтересовался мемуарами тезки Сергея Панкеева.

Ах, мало ли людей пишут мемуары! Обычно, читающие чьи-то воспоминания, принимают к сведению прочитанное. Не более того. Но для Сергея Зеноновича Лущика мемуары Панкеева стали поводом к действию. Клубком, который нужно лишь потянуть за ниточку и он размотается. Лущик размотал этот клубок.

Лущик потянул за ниточку биографию мальчика, который в детстве увидел какой-то сон. Оказалось, что мальчик принадлежал к одной из тех семей Одессы, которые “делали” Одессу.

Невозможно не отвлечься от темы снов и не обратиться к яви. Глядя на все безобразия, которые творятся сегодня в городе, глядя на монстра, возведенного напротив великих и “барских”, по выражению Жаботинского, ступенек Потемкинской лестницы, глядя на гранд-уродов, возводимых нынче на Греческой, Дерибасовской и в Театральном переулке, невозможно, немыслимо не воспеть хвалу состоятельным жителям дореволюционной Одессы.

Сергей Панкеев, мальчик увидевший пугающий сон, принадлежал именно к такой, состоятельной, богатой семье. Двадцатый век обрек Панкеева на жизнь богатого бездельника. “Сны”, путешествия по Европе, лечение у Фрейда... Своевременная эмиграция, вовремя спасенные деньги позволяли ему валять дурака на полную катушку. Но если бы не “октябрьский переворот”, достояние семьи Панкеевых, одних из самых богатых землевладельцев на юге России, было бы вложено в благоденствие края. Точно так, как это делалось “до несчастья”, то есть до 1917 года.

Панкеевы, всего-ничего, поддерживали здание на Маразлиев­ской, 20, да еще имение, названное “Зимним дворцом” в, скажем сегодня так, Одесской области. Заодно, они построили один из корпусов психиатрической лечебницы на Слободке. Не так уж много, правда? Но многие ли из сегодняшних жителей Одессы могут похвалиться такими вложениями в судьбу города и его окрестностей?

Судьба семьи Панкеевых, прослеженная Сергеем Зеноновичем Лущиком, не может не впечатлить. Лущик далек от экзальтированных, выспренних, эмоциональных оценок. Он — историк, исследователь, а не интерпретатор. Но именно поэтому ранят сердце скупые, разбросанные по тексту замечания, подобные такому: “Личное дело Панкеева в архиве Петербургского университета на сегодня, увы, недоступно”. Или, уж совсем вроде бы безличное: “После окончания Гражданской войны, дом (Панкеевых на Маразлиевской, 20) был несомненно национализирован, квартиры превратились в коммунальные. Следы перенаселения и уплотнения сохранились воочию. Судя по нумерации на дверях, в здании числится сейчас не менее пятнадцати квартир”.

Лишенные литературных красот редкие замечания автора, без которых невозможно обойтись в документальном тексте, действуют на психику куда сильней всяких литературных приемов. Они, всего лишь пояснения, заставляют воспринимать книгу “Одесские реалии человека-волка” чем-то большим, нежели обыкновенное краеведче­ское сухое исследование. Может, потому что, как уже было неодно­кратно замечено, факты впечатляют гораздо сильней восклицаний.

Из недостатков выпущенной книги, следует отметить и то, что читателю лишь остается догадываться о персонаже, являющемся главной фигурой “реалий”. Конечно, кабы не наша нынешняя одесская бедность, кабы не нищета наших издательств, то были бы изданы мемуары “человека-волка”, а вместе с ними — дотошные, скрупулезные и интереснейшие исследования Лущика. Но...

Но вышла только небольшая книжка в мягкой обложке. “Мягкая обложка” — тавтология. Была бы обложка твердой, называлась бы переплет. И все же, невзирая на скудость издания, хочется выразить огромную признательность Сергею Зеноновичу. Который, разматывая клубок жизни Сергея Панкеева, вышел еще на две персоналии, а проще — еще на двух человек, “делавших” Одессу до 1917 года. Составлявших кровь и плоть города.

Лущик документально высветил подробности жизни художника Г. Головкова (а именно в поисках этих подробностей Сергей Зенонович занялся исследованием биографии “человека-волка”) и психиатра Дрознеса. Верней, короткой династии психиатров — Дрознеса-отца и Дрознеса-сына.

Оказывается, и в области достижений психиатрии в начале ХХ века, Одесса была если не первой, то одной из первых. И в области психоанализа тоже. Дрознес-сын как раз и порекомендовал Сергею Панкееву обратиться со своими проблемами к Зигмунду Фрейду. И, судя по тому, что Сергей Панкеев дожил до преклонных лет, да еще и успел опубликовать пространные мемуары, эта врачебная рекомендация была правильной. Значит, здесь в Одессе зарождалась солидная, серьезная школа психоанализа. Которая потом, после 1917 года, была благополучно уничтожена, как и, впрочем, многие благие начиная, имевшие место быть в нашем замечательном городе.

Этот вывод легко сделать на основе исследований С. З. Лущика. В книге “Одесские реалии человека-волка” документально приведены факты существования лечебницы Дрознеса-отца и фрагменты биографии Дрознеса-сына. Судя по ним, у психоанализа с одесским акцентом было большое будущее. Описание лечебницы, приведенное в книге, говорит само за себя:

“Частная лечебница для нервных и душевных больных М. Я. Дрознеса (за Пассажирским вокзалом, дача бывш. Аршавского, по Средне-фонт. дор. №2).

Лечебница помещается в здоровой местности, на даче... Вся дача обнесена стеной, хорошо изолирована, и здания лечебницы хорошо защищены от всякого шума, пыли и т.д.” Далее следует описание достоинств лечебного заведения, которые, судя по всему, отличаются от сегодняшней рекламы тем, что соответствуют истинным параметрам медицинского учреждения.

Спасибо Советской власти, будущее одесского психоанализа не состоялось. Не были реализованы уникальные медицинские потенциалы, которыми, как, оказывается, владел наш город. Лечебница была разорена, а сын психиатра М. Я. Дрознеса, врач-психоаналитик Леонид, пользовавший “человека-волка”, увидевшего в детстве странный сон, судя по документам приведенным в книге, сменил адрес. А после и вовсе исчез.

Вот что пишет о его вероятной судьбе Сергей Зенонович:

“Что же касается интересующего нас доктора Дрознеса, то в феврале 1919-го в юмористической газете “Перо в спину” промелькнуло ироничное “объявление” с упоминанием лечебницы: “Топливо хочу купить по ценам мирного времени. В остальном отношении вполне нормален. Сообщить в лечебницу д-ра Дрознеса”. А самое последнее упоминание его фамилии в печати ... в перечне преподавателей школы Крюгер, зарегистрировано 2 апреля (20 марта) 1919 года, в разгар первой волны массовой эмиграции. Через два дня французские пароходы ушли из Одессы, в город вступили большевики. За последующие четыре с половиной летних месяца советской власти нетрудно было угодить в застенки ЧК. Конец 1919 — начало 1920-го — вторая волна повального бегства из Одессы. С февраля 1920-го — окончательное установление советской власти, снова террор. Добавим сюда еще непрерывные мобилизации всех военнообязанных в “красные” и “белые” армии, эпидемии (холера, брюшной и сыпной тиф, испанка), голод и холод — возможностей для гибели было предостаточно... По наблюдениям автора этих строк, книга записей о смерти Одесского раввината за 1919-й втрое толще аналогичных за предвоенные годы.

В справочниках и других источниках советской Одессы, начиная с 1920 года, упоминания о докторе Дрознесе не встретились ни разу, равно как и сведения о каких-либо медицинских учреждениях на территории бывшей его лечебницы. Погиб ли он, или эмигрировал — остается неизвестным. Но если бы оказался на Западе, несомненно, логика подсказывает, должен был бы встречаться или переписываться с Фрейдом, и С. Панкеев вспомнил бы об этом в своих мемуарах”.

Столь пространная цитата приведена, потому что очень хочется, чтобы читатель ощутил внешнюю сдержанность и внутренний накал стиля блистательного одесского исследователя. Труды которого можно оценить многими прилагательными в превосходной степени, но в первую очередь существительными, редко употребляемыми сегодня: “достоинство и честь”.

Глядя со стороны на книгу, вышедшую из-под пера С. З. Лущика, взглядом ремесленника, можно было бы сказать: автор потерял сенсацию. Мог бы протянуть линию — ребенок увидел сон, взрослый стал самым известным пациентом Фрейда. Информационный повод не использован по-настоящему. Все достоинства публикации — лишь для краеведов. Так можно было бы сказать, если бы факты о Панкееве, о его учебе у художника Головкова, о его лечении у доктора Дрознеса-младшего не произвели бы фурора в Нью-Йорке. Там, оказывается, есть Центр Фрейда, гнездо современных психоаналитиков. История со сном (что за сон такой?) Сергея Панкеева — для них, психоаналитиков, как для обычного человека — таблица умножения. Жизнь Панкеева изучена вдоль и поперек. Кроме... Вы конечно догадались, кроме фактов, “Одесских реалий человека-волка”, которые отыскал и выпустил в свет Сергей Зенонович. Его книгу собираются нынче переводить на английский и заносить в анналы истории психоанализа.

Неизвестно, сумеет ли сохранить переводчик интонацию автора, не ищущего сенсаций и скорбящего каждой запятой о былом величии Одессы. Неизвестно, как мудрые головы современных психоаналитиков отнесутся к факту почти полной гибели панкеевского поместья и состоянию души его бывшего владельца. Печально известно лишь одно — Лущику не заплатят ни за его изыскания, ни, скорей всего, за переиздание написанной им книги на заокеанском континенте. Сергей Зенонович ведь никому не рассказывает о своих снах. Он просто любит город Одессу. Находит забытые факты, забытые биографии, забытые имена. И делает их достоянием сегодняшнего дня. Без “шума и пыли”, как было написано в объявлении о лечебнице психиатра Дрознеса.