מוריה
Альманах "МОРИЯ" № 2 (2005 г.)
ЭПИЛОГА НЕ БУДЕТ
Рисуок 1985 г.
Публикуется впервые.
Рисуок 1989 г.
Публикуется впервые.
"Человек с книгой" 1984 г.
"Беседа".
1985 г.
Только теперь я понимаю, что каждая встреча с художником Иосифом Островским (1935-1993) была праздником. Он был превосходным живописцем, добрым и нежным человеком, любил дарить свои картины друзьям, приятелям, людям, которые ему нравились. Слава к нему пришла неожиданно, но он по-прежнему оставался таким, каким был всегда: просто Иосифом Островским. Не стал МЭТРОМ. Шумно радовался чужим удачам и никому не завидовал.
Он признавал чужой талант, вечно сомневался в себе, над каждой новой картиной долго и упорно работал, часто переписывал заново. Его еврейские старички появились неожиданно, словно пришел зов из прошлого, такой сильный, что не подчиниться ему было невозможно. В этих старичках не было ничего подражательного — они были рождены Иосифом Островским, хоть и угадывалось, что предшественником его был великий Шагал. Такой художник обязан был появиться в Одессе, и он появился. Почему? В Одессе, гордившейся Бяликом, Жаботинским, Бабелем, обязан был появиться художник, рисующий быт одесского еврейства. Впрочем, быта этого почти не осталось, но настоящий творец не обязательно описывает то, что видит глазами, ведь сила искусства заключается в том, что передает прошлые века, делая их необходимыми своему времени.
Еврейские старички Островского были необходимы Одессе. Нам громко кричали о всеобщем равенстве, интернационализме, но тайком не признавали никакую другую культуру, кроме русской, да и антисемитизм свирепствовал вовсю. Евреи оставались изгоями, остро это чувствовали; картины Островского спасали, по крайней мере, от чувства неуважения к самому себе.
Островский не был ни борцом, ни мстителем. Он был просто талантливым художником, сумевшим передать боль своего народа, надежду, что вот-вот придет освобождение от своей униженности, но его старички, пережившие Катастрофу, борьбу с космополитизмом, сотни тысяч незримых бытовых пощечин, были победителями, потому что смогли сохранить в себе библейскую мудрость и ясность.
Да, он боялся, что его вызовут в некие (весьма реальные) высокие инстанции и предложат писать только о великих свершениях социализма, которые на самом деле были дутыми. Иосиф радовался, как ребенок, когда выставка его работ с успехом прошла в Москве — в редакции единственного еврейского (на всю страну!) журнала “Советиш геймланд”. Он весь светился не от того, что эта выставка состоялась, что теперь мог работать спокойно: “Москва признала, в Одессе дышать легче…”
Иосиф очень любил Одессу, теплые дружеские беседы, общество красивых женщин. Когда ему было особенно тяжело, работа не клеилась, он бродил в одиночестве до поздней ночи по одесским улочкам, фантазировал, что творится за окнами домов; ранним утром уже совсем с другим настроением приступал к работе.
…Память возвращает особенно явственно несколько наших встреч. Вот мы сидим в мастерской вместе с прекрасным питерским актером Евгением Ганелиным (сейчас его можно видеть в телесериале “Убойная сила”). Женя молод, чересчур шумлив, влюблен в Одессу и говорит, что он всем своим друзьям в Питере рекомендует как можно быстрее “рвануть в Одессу и нахально попасть в мастерскую Островского. Даже если хозяин будет против…” Это не первая их встреча. Женя тогда вместе с актером Володей Богдановым потрясающе точно на сцене передавал Чехова, Аверченко, Жванецкого, миниатюры современных сатириков, имен которых я сейчас не помню. Островский тогда несколько раз повторил, что недавно рассказывал о ребятах актеру Михаилу Козакову, с которым дружил, и что теперь мечтает их познакомить. Именно тогда Женя прочитал наизусть несколько стихотворений Иосифа Бродского, с тетей которого работал в Питере в одном театре.
— Эти стихи, — сказал Женя, — любит читать Козаков, но делает он это лучше меня. Но сейчас, как мне кажется, ваши картины и строки Бродского перекликаются. Возможно, я не прав, но когда недавно перечитывал Бродского, перед глазами стояли ваши старички.
Долгое время потом в каждом письме и телефонном звонке Евгений Ганелин обязательно передавал привет Иосифу Островскому и добавлял обычно: “Жаль, что в холодном Питере в данное время таких художников нет”.
...Однажды мы с женой привели в мастерскую Островского Ольгу Георгиевну Чайковскую, которую многие помнят по ее острым статьям в “Литературке”, но мало кто читал ее превосходную книгу, посвященную новгородским иконам. А еще в 1990 году в московском издательстве “Книга” вышла ее книга “Как любопытный скиф…”, посвященная русскому портрету и мемуаристике восемнадцатого века. Предисловие к книге было написано академиком Д. Лихачевым, а одним из рецензентов был Н. Эйдельман.
Ольге Георгиевне картины Островского понравились. Каждую из них она рассматривала очень пристально и просила, чтобы Иосиф не торопился снимать ее с мольберта. Благодаря картинам мы услышали необычную историю.
— Перед смертью, — голос Чайковской звучал печально, — моя мама поведала историю из своего детства. Так получилось, что она поссорилась со своими родственниками, у которых жила. Она шла и плакала. Ее приютила бедная еврейская семья. А ведь в этой семье было много детей, прокормить их было трудно…Мама мне завещала, чем смогу, помогать евреям. Впрочем, помогать надо всем людям, независимо от того, к какой национальности они принадлежат... Но я уверена, Иосиф, что моей маме помогли люди, похожие на героев ваших картин. Спасибо вам за это!
…Перед отъездом Иосиф Островский (он эмигрировал в 1989 году вместе с семьей в Израиль) подарил нам с женой несколько своих картин, рисунков и фотографий.
…Он уезжал, потому что уже был тяжело болен. Израильские врачи смогли продлить его жизнь на несколько лет. С успехом прошла его персональная выставка в Англии. За несколько лет перед отъездом к Иосифу Островскому пришло признание. Его картины продавались и вывозились в США, Австралию, Европу. Некоторые отъезжающие покупали его картины для перепродажи, а потом не могли с ними расстаться и оставляли их у себя. Я читал много писем-исповедей, где было написано об этом.
...К старичкам Иосифа Островского быстро привыкаешь. С ними можно советоваться, вести долгие неспешные беседы; они своим присутствием в квартире успокаивают… Иудит Аграчева в израильской газете “Вести” (при жизни художника) делилась своими впечатлениями от посещения его мастерской в Сдероте: “Первого еврея Островский написал в Одессе, в семидесятых. Утверждает, что обобщил воспоминания о стариках, с которыми не был знаком. И никто с ними не был знаком, поскольку они никогда не жили. Поскольку они всегда жили в каждом из нас.
— Надо бы прислушаться.
— К чему прислушаться, Иосиф?
— Знаешь, у моей мамы был не выговор — придыхание такое особое, еврейское. А вот тут, внизу на шее, складочки, и выше, под подбородком… Откуда? Это одной работой не проследишь.
Ни этнографических ассоциаций, ни геополитических, ни жанровых. Метафора. То есть искусство.
Сколько у Островского евреев? Сотни. Рассказывают, на пике эмиграционно-ностальгической волны из Америки в Одессу летели настоятельные письма: “Родные, оставьте мебель, не закупайте хохлому, вывезите голову еврея Островского!”
Он не был авангардистом, но в картинах его всегда было нечто новое, что отличает настоящую живопись от подражательной, поддельной. Он плыл против течения, но никогда не выражал своего своеволия словами. И часто повторял: “Просили продать несколько конкретных картин, а я так к ним привык, что не могу с ними расстаться. Друзей нельзя предавать, так ведь? Пусть они лучше живут в моей мастерской…” Иудит Аграчева пишет: “Островский евреев не раздал. Он себя ими окружил. С ними выехал. С ними прибыл…”
В больнице, где ему делали сложную операцию, он создал блестящий цикл рисунков, который шутливо называл “Больничные страдания”. Рисунков было много, все они были легкими и светлыми; в них не было боли и страданий, а была ЖИЗНЬ, особенно осязаемая в больничной палате. На этих рисунках-экспромтах были изображены больные, врачи, медсестры, люди, приходящие проведать своих родственников и друзей. Жизнь за больничными окнами продолжалась, и художник был рад, что он не только свидетель, но и участник “пира жизни”.
Его картины остались в московских, киевских, одесских музеях, во множестве частных коллекций. С каждым годом, я уверен, значение творчества Иосифа Островского будет приобретать все большие и большие размеры. Появятся свои исследователи.
