Альманах "МОРИЯ" № 2 (2005 г.)

ДОКТОР ГРОДСКИЙ

Доктор жил в Одессе, доктор Гродский. В годы Катастрофы, как написала в Израиль одесситка Евгения Хозе, спасал евреев. Звали его Константин Михайлович. Имя, отчество и фамилия интриговали: не еврей ли сам, такому сидеть бы тише мыши... Спровоцировался поиск, нашлись спасенные и свидетели, кто на той одесской, кто на здешней израильской земле. В переписке с ними, в разговорах, намотанных на магнитофонную пленку — закрутилась тема, и вот дрожат старушечьи строчки писем, светят глаза на давних блеклых фотографиях, сползают с кассет хрипловатые старательные голоса...

Лидия Гимельфарб (интервью):

Гродского я знала с 1930 года, а до того слышала о нем. Говорили, что до революции он был меньшевиком, а потом от всего этого отошел, стал беспартийным, но сохранил большие связи с верхушкой большевиков, чуть ли не до Ленина. Иначе его бы уничтожили. Ведь он был необыкновенным человеком, как только слышал о несправедливости с кем-нибудь — сразу вмешивался.

В конце двадцатых годов в поликлинике, где он работал врачом-венерологом, убили одного врача-грузина. Очень уважаемого, но он был чем-то неугоден властям. И вот к нему в кабинет зашел человек и застрелил его. Вся Одесса кипела... Мол, это чекисты [карательные органы] устроили. Их было полно и на похоронах, они старались, чтобы не было шума. Похороны начинались в поликлинике, тело лежало там. Собралась уйма людей. На балкон вышел Гродский и на всю эту колоссальную толпу произнес блестящую речь с возмущением о зверском убийстве доктора. Одесситы вспоминали известную речь Ленина в Петербурге с балкона Кшесинской. Гродский вообще немного походил на Ленина: невысокого роста, такая же лысина, такое же лицо овальное, а волосы темные, гладкие, глаза карие...

Выступлением Гродского вся Одесса восхищалась, все знали, что это очень опасный поступок, вразрез с партийной линией. Но Гродский всегда шел на защиту другого, невзирая на возможные свои непрятности. Например, в одной семье три брата — два меньшевика и один сионист — сидели в тюрьме. Время голодное, нужны передачи, а семья бедная. Гродский о них узнал и сразу стал помогать. Он был авторитетом, величина в Одессе, но все-таки никто не понимал, как он ничего не боялся.

---

От редакции: С любезного согласия автора АБ МИШЕ (Анатолий Кардаш), приславшего в редакцию альманаха “Морія” фрагменты, готовящейся к изданию книги “У черного моря”, мы публикуем главы из книги, которая должна в ближайшее время выйти в издательстве “Лира”, Иерусалим.

Цитаты из письменных источников выделены курсивом, орфография сохранена. Устные свидетельства выделены шрифтом.

“У черного моря” — полудокумент-полувыдумка. В этой книге одесские евреи — вся община и отдельная семья, их судьба и война, расцвет и увядание, страх, смех, горечь и надежда… Книга родилась из желания воздать должное тем, кто выручал евреев в смертельную для них пору оккупации. А главной целью ее остается: помянуть благодарно всех, спасавших или помогших спасению, чьи имена всплыли, когда ворошил я свидетельства тех дней. Всем им, и увенчанным, и обойденным официальным признанием, кому ни дерева именного, ни медали, ни льготы мало-мальской — им эта вот книжка негромкая, памятник самодельный, каждому, чье имя мы не удосужились расслышать в глухоте прошедших десятилетий, и каждому, кто на этих страницах назван”.

АБ МИШЕ (Анатолий Кардаш)

---

Одесса — город слухов. Сколько событий клокотало в городском многоголосии! Из зоопарка сбежал лев; знаменитому футболисту запретили бить убойной правой ногой, чтобы мячом не прикончить соперника или ворота, упаси Боже, не поломать; кого сняли, кого назначили, кого посадили, кто женился-развелся-сошелся и с кем и будьте добренькие с подробностями — разверстые одесские уши, неумолкающие одесские рты... Доктор-то Гродский а propo женился — на ком бы вы подумали? — на дочке друга-профессора, девочка на тридцать лет младше, Надюша, Наденька, из дома ушла, отец ее видеть не хочет, с Гродским не здоровается...

Белла Шнапек (знакомая Гродских, сегодня живет в Ашдоде):

Их разница в возрасте не чувствовалась. Надежда Абрамовна, Надя была шатенка, не очень красивая, но хорошо сложена, интеллигентного вида, характер суховатый... Она в него безумно влюбилась. В него нельзя было не влюбиться: в высшей степени интересный человек, образованный, умный. Всегда подтянут, аккуратен... Бородка небольшая. Слегка шепелявил, “р” не очень чисто произносил...

Л. Гимельфарб:

Ему тогда было лет пятьдесят. В его внешности ничего особенно красивого, но такое обаяние, что мы, девчонки, понимали этот роман. Мы — это студентки химического техникума, у нас Константин Михайлович начал в 1930 году читать органическую химию. И вот сентябрь, он в первый раз входит в аудиторию и мы сразу в его власти — он буквально излучал что-то такое... Он и одет был не как все. Без пиджака, белоснежная рубашка с большим черным бантом вместо галстука. Актерский вид.

Он читал необыкновенно. Мы обожали его и его органическую химию. На контрольных работах он, отвернувшись, читал книгу, а нам казалось преступлением воспользоваться шпаргалкой. Получить у Гродского оценку ниже “отлично” у нас считалось неприличным.

Уже через два месяца случился в техникуме скандал. Гродский на общем собрании заступился за шестнадцатилетних студенток, которых несправедливо шельмовали партийно-комсомольские вожаки, ему этого не простили — он ушел. Техникум был ему вроде развлечения, его сытно кормила врачебная практика и собственная лаборатория медицинских анализов.

Полина Великанова-Никифорова (коллега Гродского, из письма): Это был очень образованный врач, получивший медицинское образование в Германии, в дальнейшем следивший за медицинской литературой, издаваемой в Европе, т.к. знал немецкий, французский и английский языки. Специализировался он преимущественно на дермато-венерологии, хотя при обращении помогал всем больным.

Б. Шнапек:

Он всю жизнь жил в одной квартире, без соседей, большой, четыре комнаты или даже шесть. Столовая, кабинет, большая лаборатория. Он был состоятельным человеком. В кабинете старинная добротная мебель, картины... Никакой роскоши, но все со вкусом...

Представляется, скажем, столовая, безмятежное чаепитие с близкими друзьями. Старинный дубовый на могучих резных ногах стол, туго-крахмальная скатерть, расставленные равномерно чашки немецкого или японского фарфора... Хозяйка Надежда Абрамовна изгибает лебедино руку с пузатым чайничком, он уточкой клюет-наклоняется над нежной округлостью чашек, облитых мягким светом из-под абажура с бахромой, струящей тепло и тишь. Темнеет ермолка на лысине хозяина, поблескивают драгоценности на женских пальцах. Негромкая беседа о людях и книгах, о больных и театре, беззлобные усмешки, искры острот, политические выпады, подперченные осторожным ехидством... Ванильная нега торта “Наполеон”, ароматный дымок от чая, реющие намеки французской косметики (несмотря ни на что непременно французской, от портовой или чекистской клиентуры) — ласкающая смесь запахов и звуков: ложечка о блюдце звякнет, смешок вспорхнет, покашливание, возглас, вздох... Уют квартиры и согласия, кругом света из-под абажура он отгорожен, кажется, накрепко от бесчинств и грохота тридцатых годов.

Благополучная, насколько возможно в советские времена, жизнь. И чего бы ей при оккупации меняться? Венеролог любой власти нужен.

Б. Шнапек:

Гродский был прекрасный специалист, он снискал себе уважение и дружбу среди профессорско-преподавательского состава Одесского медицинского института. Это помогло ему легально жить и работать в оккупированной Одессе: профессора-неевреи Часовников, Кравицкий покровительствовали ему, помогали.

Конечно, свирепствовали румыны-оккупанты, евреев изводя, но что Гродскому? Он крещеный, по паспорту поляк, жене Наденьке знакомый адвокат городской управы А. В. Дьяконов выправил караимский паспорт — Гродским жить бы да радоваться. Но...

П. Великанова-Никифорова: Доктор Гродский очень тяжело переживал действия против евреев. Он стал организовывать множественные передачи в гетто, которые разносили разные русские женщины, то своим друзьям, то детям, которых они растили, то соседям, знакомым...

Врачебный престиж д-ра Гродского непрерывно возрастал, об этом можно было судить по количеству больных, преимущественно офицеров, румын и немцев, в приемной перед его кабинетом. Все деньги, которые он зарабатывал лечебной практикой, он тратил на передачи. Один раз я стала невольным свидетелем факта полного опустошения его заграничного портмонэ при выдаче денег носителям завтрашних передач.

Я жила в двух кварталах от его квартиры. Когда перед вечером он снимал белый халат, я с удивлением убеждалась в том, что он носит одни и те же брюки, старые туфли, одну из трех рубашек и постоянно очень темный галстук. Кухарка, готовящая в его квартире еду, мне поведала, что доктор и его супруга не только чрезвычайно экономят деньги на еду, но и не покупают никаких вещей.

Во время второго значительно более страшного похода против евреев [после создания гетто на Слободке] спасительные дела доктора усилились и стали более тайными. Остались три-четыре женщины, ежедневно получающие какую-то сумму денег для передач в гетто.

А. Подлегаева (одна из связных Гродского): Гродский все свое состояние отдал на спасение евреев. А его жена Надежда Абрамовна носила в поясе юбки зашитый сильно действующий яд. В случае ее арестуют — отравиться.

Среди больных Гродского счастливо оказался сифилитик-комиссар румынской контрразведки. Доктор выпросил у него пропуска для своих агентш, и те смогли доставлять передачи в далекое Доманевское гетто, где умирали одесские евреи. Два года это длилось.

Среди тех, кто носил и отдавал узникам вещи, деньги и ободряющие записки, были, кроме самого доктора и Александры Николаевны Подлегаевой, Анастасия Федоровна Теряева, учительница Зинаида Ивановна Педина, адвокат Александр Васильевич Дьяконов, медсестра Марья Павловна, раскулаченная крестьянка Дуся, полька Вера Станиславовна из дома 13 по улице Гоголя — назвавшие их П. Великанова, Е. Хозе и Б. Шнапек не все фамилии смогли припомнить, а сейчас тем более поздно — все спасители умерли давно.

Спасенным евреям было невдомек, что можно просить почести тем их благодетелям, кого нет в живых. А учреждениям да инстанциям еврейским, кто обязан спасителям евреев поклониться, — им за повседневными заботами часто не до тех, кто истлел. И вышло, что среди Праведников Народов Мира — официально почитаемых спасителей евреев — числит Израиль одну лишь Александру Подлегаеву: о ней спасенная Е. Хозе успела сообщить при ее жизни, да и то признание опоздало: пока судили-рядили, умерла старая Праведница.
Обидно...
...В вольные перестроечные годы дождались выплыть на свет Божий биографические заметки одесского профессора С. Борового, знакомого Гродских. Он, вернувшись из эвакуации, пришел к Гродским. И недоброжелательным оком отметил сразу на видном месте в квартире икону: маскарад, демонстрация непричастности к евреям, двуличие... Так, видимо, зло глянул, что жена Гродского виновато бросила: “Мы в оккупации многим евреям помогали”. Боровой извинений не принял, не мог простить доктору, что тот перед сдачей Одессы отговаривал знакомых от эвакуации: мол, нечего немцев бояться, культурные люди, он-то знает, живал в Германии... Добросовестный и почтенный историк Боровой потом, кажется, смягчил мнение о Гродском, но вот ведь вылетело очерняющее слово, даже и по свежим следам подвижничества доктора, даже в пору, когда он не оставлял своих хлопот за несчастных евреев — их после оккупации осталось в городе чуть больше одного процента от 230 тысяч жителей, 2640 человек, и было им худо.

Из одесских архивов:

Акт 47

Настоящий акт составлен 18 сентября 1944 г. (г. Одесса)... в том, что гр. Коган Муся Ефимовна действительно... в ГЕТО пробыла 2 1/2 года, откуда вернулась и не имеет на существование денег и одежды и крайне нуждается.
(3 подписи)
В Чрезвычайную Комиссию содействия Ворошиловского района г. Одессы по ущербам и злодеяниям во время оккупации г. Одессы румыно-немецкими варварами
Гр. Гофмана Абрама Яковлевича
и Гофман Рахиль Осиповны,
прож. по ул. Баранова № 40, кв. 27

Заявление

…с 16 октября 1941 г., т.е. со дня вступления в город румыно-немецких варваров, они беспрерывно нас терроризировали и грабили, меня выгоняли в тюрьму, жену угнали на Дальник, после Дальника опять в тюрьму и после тюрьмы опять на Дальник, каждый раз выгоняли из квартиры, забирали ключи, расхищали наше нажитое долголетним трудом добро и так изо дня в день продолжалось это гонение… 12 января 1941 года нас изгнали на Слободку, а оттуда в Доманевку, где мы 2 1/2 года в лагере гетто подвергались разным пыткам, ежедневная угроза быть расстрелянными… заставляли работать по 15-18 часов в сутки, в 3 часа ночи весь лагерь поднимали на ноги, угоняя на работу без пищи и воды… 28 марта 1944 года самый счастливый незабываемый день в нашей жизни — день прихода нашей доблестной Красной Армии в наш лагерь-гетто Доманевку… от радости мы чуть не помешались.
В Одессу мы вернулись 16 апреля 1944 г., квартиру нашу застали совершенно пустую, буквально голые четыре стены, все наше имущество как-то мебель, носильные вещи, белье, посуда и т.д. абсолютно все, со слов жильцов, вывезено, разграблено румынами. При сем прилагаем список нашего имущества, оставленного нами в нашей квартире, уходя в гетто 12 января 1942 года…

(Подписи)

Л. Гимельфарб: Когда мы с мужем из эвакуации вернулись в Одессу после освобождения, мы сразу пошли к Гродским, и муж просидел с ним всю ночь. Константин Михайлович рассказывал ему, как они жили в оккупацию. Поскольку у него фамилия польская, он сделал себе паспорт на поляка, а жене — караимский паспорт. Он сказал, что у него как у венеролога лечились многие румынские офицеры, поэтому он не боялся за свою жизнь. Он оказывал огромную помощь продовольствием и одеждой врачам, попавшим в гетто.
Но он переживал, что не может ничего сделать сейчас для тех, кто выжил. Они умирают от голода и холода, а у него теперь нет средств. И всем ведь не поможешь.

Но не усидеть неуемному доктору. Уже 29 мая 1944 г. он пишет самому знаменитому тогда советскому еврею:
Глубокоуважаемый Илья Григорьевич!
Слушая за время оккупации Одессы по нелегальному радио запретную Москву, мы записывали и заучивали Ваши талантливые, непревзойденные по глубине, яркости и чеканности мысли…
В эти минуты мы были бодрее и сильнее от сознания, что все неслыханное и еще невиданное в жизни человечества не пройдет без заклеймения огненным языком… Ильи Эренбурга.
…Пианист Г. Е. Эдельман расскажет вам о гибели более 100 000 человек г. Одессы — замороженных… сожженных, расстрелянных и заживо погребенных… и если злоба зовет к мести… то доброта должна привести к широчайшей всесторонней помощи (денежной и вещевой) оставшимся 1500-2000 человек…
Помощь должна быть экстренная! Имеются дети и люди 50-70 лет. Без вещей, денег, в лучшем случае в пустой комнате!…
Верю, что вы разовьете работу с такой же энергией, с какой Вы призывали к мести за погибших, на оказание материальной и правовой помощи оставшимся в живых.
…Желаю здоровья!

Из ответного письма И. Эренбургаот 14 июня 1944 г.:
Дорогой Константин Михайлович!
…товарищ Эдельман посетил меня и рассказал о положении евреев, переживших ужасы фашистской оккупации в Одессе. В настоящее время Антифашистский Еврейский Комитет предпринимает шаги для оказания помощи и в ближайшие дни в Одессу будут направлены партия одежды и деньги…
Гродский — Эренбургу 24 марта 1945 г.:
Высокочтимый и глубокоуважаемый Илья Григорьевич!
…До сих пор никто из вернувшихся нищих из гетто… а равно и крайне нуждающиеся реэвакуированные евреи никакой помощи не получили. Не желая Вас огорчать, я Вам больше не писал, ибо понимал, что это от Вас не зависит…
Сегодня мне стало известно, что Одесский Горисполком пошлет Вам приглашение посетить Одессу 10 апреля — в день годовщины освобождения г. Одессы от оккупантов.
Мне представится возможность Вам лично вручить собранный мною архив приказов оккупационных властей об евреях… Смогу Вам представить… уцелевших в гетто, которые в личной беседе дадут материал о гибели до 80000 евреев-одесситов.
Это письмо Вам вручит студентка медицинского института Белла Шнапек… прошедшая через горнило страданий и уцелевшая. По общему отзыву эта юная девушка вела себя гордо, честно и мужественно и, чем заслуживает честь быть Вами принятой…
Если Вы захотите в Одессе прожить не в гостиничной обстановке, а в прекрасной квартире, уюте, заботе и любви, то я и моя жена сочтем за честь принять Вас у себя дома…
Крепко жму Вашу руку.

Б. Шнапек:

Константин Михайлович в период оккупации записывал события страшных дней...
Перед моей поездкой с больной тетей в Москву Константин Михайлович попросил к нему зайти. Свои рукописи-воспоминания только мне доверил передать И. Г. Эренбургу. Как зеницу ока берегла их и сопроводительное письмо.
…Был апрель 1945 г. Москва была затемнена. Илья Григорьевич... узнав о моем пребывании в гетто, попросил подробно рассказать об этом... Эренбург выглядел уставшим и удрученным. Я обратилась за помощью к бывшим узникам гетто г. Одессы. Илья Григорьевич был членом Антифашистского комитета. С сожалением ответил о невозможности такого акта, т.к. комитет не благотворительная организация, а общественная. Он сообщил мне о своих мытарствах в деле прописки удочеренной еврейской девочки из Польши. Причина удрученности Эренбурга определилась спустя несколько дней, когда в статье “Известий” обрушились на него, обвиняя в космополитизме.
Илья Григорьевич предложил обратиться к Михоэлсу — председателю антифашистского комитета... Тепло, исходящее от этого Человека, окрылило меня. Он прервал совещание, очень приветливо встретил и подробно интересовался жизнью во время оккупации. Подтвердил о невозможности оказать материальную помощь одесситам... Михоэлс интересовался моей учебой, достал необходимые книги. Пригласил на спектакль “Тевье-молочник” с его участием, привез к себе домой, познакомил с членами семьи... А спустя 2 1/2 года он был зверски уничтожен...
Ничего они уже не могли, прославленные евреи, когда гитлеровскую эстафету по окончании войны подхватывал Сталин. Они не могли, а Гродский подавно. Его спасительная работа окончилась.
...Лидия Гимельфарб: облако седины, мягкий взгляд, в говоре отголосок одесской певучести, на увядающих губах улыбка легка и естественна — обаяние несуетного заката. Шестнадцатилетней девочкой встретилась она с доктором Гродским, восхитилась, пригрелась в семье, в доме, где и определилась ее судьба встречей с молодым сионистом, которому Гродский помогал противостоять советской власти. Сионист сманил Лидию в Палестину. Прошлая жизнь отряхнулась прахом с ног, марширующих в сияющую даль. За хлопотами жизнеустройства ни Одесса, ни Гродский не проклевывались даже в снах. Так бы и сникло, если бы Сталин не стал гробить свой народ, а Гитлер евреев, если бы некий комиссар румынской полиции не подхватил сифилис, одесситка Анастасия Теряева не вышла бы замуж за еврея, Лидия Гимельфарб не жила бы в Иерусалиме в одном доме со Шмуэлем Краковским, а Евгения Хозе не верила в силу печатного слова.
Сошлись разнокалиберные события, случайность и закономерность сплели удивляющую цепь. Арестованная перед войной чекистами Шура Подлегаева попала в “жертвы большевиков”, привечаемые румынскими оккупантами. Попытки спасти еврейскую свекровь Теряевой привлекли к ней и Подлегаевой внимание Гродского и создалась группа помощи погибающим евреям. Подлегаева свела больного комиссара и венеролога Гродского, успехом лечения обеспечился успех группы. Среди спасенных евреев была девочка Женя Хозе. Она через полвека попросила Яд ва-Шем упомянуть в израильской прессе своих спасителей. Среди очевидцев спасения она назвала Белу Шнапек из Ашдода. Шнапек, свидетельствуя, припомнила среди послевоенных хлопот Гродского за страдальцев гетто его обращение к И. Эренбургу. А в архив Яд ва-Шема в конце восьмидесятых годов поступили бумаги Эренбурга, и руководил архивом сосед Лидии Гимельфарб по дому доктор Ш. Краковский, и аккурат тогда Лидия Гимельфарб, изнуряемая памятью о Шоа и освободившаяся на склоне лет от повседневной суеты, попросилась безвозмездно помогать Яд ва-Шему, и Краковский предложил ей именно работу с эренбурговским фондом. И еще совпало: Лидия работала в архиве Яд ва-Шема вместе с доктором Леоном Воловичем, моим замечательным другом, которому я спустя несколько лет рассказал о письме Хозе, о Шнапек и соприкосновении имен Гродского и Эренбурга. Тут и сообщил мне Леон Волович, в ту пору уже работавший в другом месте, что есть в Яд ва-Шеме документы Эренбурга и есть добровольная сотрудница Лидия Гимельфарб, которая с ними разбиралась, и “расскажи ей про Гродского с Эренбургом, ей, наверно, будет интересно”. Я пришел к Лидии, и мы оба ахнули: она от столкновения со своим прошлым, а я от тесноты мира — кто бы мог подумать, что я попаду к близкой знакомой Гродских!
Наш разговор продлился потом уже с магнитофоном, и в своей иерусалимской квартире вернулась Лидия Гимельфарб в Одессу, на улицу Новосельскую, степенно тихую: акации, булыжная мостовая, осыпающаяся штукатурка домов, грязные подтеки на желтом, но зато из окна в бельэтаже летний вязкий вечер пронизывает скрипичный пассаж — “приличный район”, и прошла Лидия Гимельфарб в бывшую квартиру Гродских, в переднюю, из которой за дверью налево открывались лаборатория и кабинет, а впереди в большой столовой жила соседская семья и отгороженный коридорчик вел на кухню и службы — смешная сегодня планировка коммунальной квартиры, где были еще комнаты; Лидия прошла и в них, оглядела неказистую и добротную старомодную мебель: застекленный книжный шкаф, кожаный диван с примыкающими к нему высокими этажерками, где тоже теснились корешки книг, дубовый массивный обеденный стол, кровать с никелированными шарами... Лидия закачалась на бархатной волне памяти, снова через полвека притронулась к судьбе доктора Гродского — такое чудесное стечение обстоятельств, ну, прямо как в романе или в кино... И мне перепали живые черточки Гродского.

Сегодня Лидия Гимельфарб — на кладбище. И Евгения Хозе, и Полина Великанова. Сам доктор умер через несколько лет после войны. Жена Надежда Абрамовна пережила его надолго, ныне и ее нет. Детей у Гродских не было. Кто вспомнит о них сейчас? Белла Шнапек в Ашдоде?