Альманах "МОРИЯ" № 2 (2005 г.)

ИЗ ДЕТСКИХ ЛЕТ

(ВОСПОМИНАНИЯ)

Оглавление
I. Ранние воспоминания
II. Школьные годы
Хедер. Мой первый учитель
Школа Кипера
В казенном еврейском училище
Гимназия. Неудачный дебют
И все-таки я поступаю в гимназию
Гимназические годы
III. Наш город
Немножко истории и филологии
Экономика, полиция, культура
Река. Менаше книшевник
Что такое наут
Азрил Картофля
Свадьбы
Школа Тани Липецкер. Канель
Газетный киоск старого Янкеля
Третья трапеза
IV. Семья
Моя родословная
Дедушка
Дома в мастерской

Детям и внукам своим посвящаю

Мои самые ранние воспоминания — смерть бабушки и погром.

Смутно припоминается низенькая, несколько сгорбленная фигура бабушки. Тихие шажки, медленные движения, тихий разговор. Печальные глаза, в которых застыли накопившиеся годами робость и обиды от тех, с кем нельзя спорить. Изрезанный продольными морщинами лоб. Голова, повязанная по-крестьянски белым платком с торчащими под подбородком концами. В уголках губ — бороздки. Такой глядела на нас бабушка с большого портрета, висящего в столовой рядом с портретом дедушки, задумчивого, с наивными, поднятыми кверху глазами, в круглой черной ермолке.

Бабушка умерла, когда мне было четыре года. Меня со старшей сестрой отослали к соседям. Весь день, до самой ночи, нас не пускали домой. Потом несколько дней дедушка, дядя Йойна и какие-то чужие дяди сидели на полу в чулках, никуда не ходили и тут же на полу ели. По утрам надевали на голову и на обнаженные руки блестящие черные коробочки, накрывались талесами и молились Богу. Потом посторонние ушли. В доме все стало по-прежнему. Только бабушки уже не было.

Более четко помню второе событие. Медленно движется по мостовой толпа бородатых людей. В руках — хоругви, впереди на полотенцах — царский портрет. Идут мимо нашего подвала и поют “Боже царя храни”. Вдруг начинается суматоха. Бегут, бросаются во все стороны. На противоположной стороне улицы грохочут железные шторы в слесарной мастерской Шаца, падают разбиваемые стекла, кричат, плачут. Мама ломает руки, загоняет нас в дом и уводит в заднюю комнату. Запирают ставни и двери на засовы, хотя на улице еще светло. Говорят шепотом, прислушиваются. Это было в пятницу, в канун субботы. На столе на белой скатерти горели две субботние свечи в бабушкиных подсвечниках. Дедушка вполголоса читал нараспев “тегилим” /псалмы/ и все время повторял: “Готеню, Готеню” /Боже, о, Боже!

Утром мама пошла с нами, тремя детьми, на окраину города, в больницу. Старшая сестра и я шли по бокам, а мама с младшим братиком на руках посередине. В больнице было уже много мам с детьми и узелками, в передней, на ступеньках, во дворе. Потом всех попросили уйти, и мама повела нас к папиному знакомому помощнику пристава господину Ногорскому. На верхней губе его топорщились тонкие кошачьи усы, на сапогах звенели шпоры. Он тоже велел нам уйти, и мы пошли дальше. Потом мы сидели в саду детской лечебницы у оврага. На дне оврага протекала речка. Мы с сестрой бросали в воду опавшие листья и следили за тем, как они медленной флотилией продвигались вперед. На повороте листья попадали в водоворот. Вода их глотала, кружила, выплевывала и куда-то уносила. За ними двигались другие снаряженные нами флотилии. Водоворот их также разбивал, глотал и уносил.

Стемнело. Мамы стали между собой говорить, что в городе уже тихо, что можно идти домой, и мы пошли домой. С нами шли еще мамы и дети. Много мам и много детей.

На следующее утро я нашел в каморке под лестницей, куда папа складывал бумажные обрезки от переплетенных книг, блестящую упругую пружину с прикрепленной к ней гирькой. Не успел я вдоволь насладиться находкой, как папа с яростью вырвал ее у меня.

“Идиот! — закричал он на меня с неприсущей ему злобой: —Нашел себе игрушку!”. Он сорвал гирьку с пружины и закинул ее вглубь каморки.

Было это в октябре 1905 года.

Мне было уже шесть лет, когда мама за руку отвела меня в хедер к начальному меламеду. Это был не совсем традиционный хедер. Хезкеле-меламед претендовал на некоторую светскость: носил уже кургузый пиджачок вместо засаленной капоты, на голове вместо картуза с козырьком — измятую черную шапку блином. Во время учения он надевал очки, щеголял иногда фразами на древнееврей­ском языке и… не употреблял плетки.

Хезкеле был маленький щуплый человечек на коротких ножках. От своих старших учеников он, пожалуй, отличался коротко остриженной бородкой и вечно озабоченным видом. Рядом со своей рослой женой Хезкеле казался рано состарившимся ребенком. Но со всеми меламедами мира Хезкеле-меламеда роднили две черты: горькая нужда и многочисленное потомство.

Жил он в самой бедной части города, на спуске в балку Красный Яр, густо населенную беднотой. Домик стоял на подпорках, которые должны были предохранить его от сырости, но стены и зимой, и летом были покрыты причудливыми темными пятнами. Поднявшись по ступенькам, мы попадали в кухню, служившую одновременно и классной комнатой для младшей группы. Там же на кухне сухопарая жена ребе, помимо стряпни на треножнике, занималась еще и подсобным торговым промыслом, чтобы изыскать дополнительные доходы к скромному заработку мужа. На лавке возле печки был разложен ее товар: несколько леденцов, бублики, кусочки селедки, вареные яички и торбочка с семечками. Покупателями в этой лавочке были мы, питомцы хедера. Кроме завтрака, состоявшего обычно из пары ломтиков хлеба, намазанного зимой гусиным салом или повидлом, а летом — куриным салом или маслом, мамы давали нам еще по копейке “на лакомства”, иногда же давали и две-три копейки, чтобы купить себе завтрак у ребецн. Как и большинство детей, я любил селедку, и в особенности — селедочный хвостик. В головке — противные глаза, несъедобные жабры, косточки. Хвостик же от селедки казался значительно больше средних кусочков. Кроме всего прочего, съевши мякоть, можно было еще сосать и разжевывать во рту соленый хребетик. Летом любимым лакомством за копейку была горячая пшенка1 (у нас она называлась по-молдавански “папушойя”). На твоих глазах папушойя доставалась из большого жестяного кипящего самовара и щедро посыпалась солью из тряпочки. Пшенка обжигала пальцы, ее приходилось перебрасывать из одной руки в другую, чтобы немного остудить. Затем острые зубки вгрызались в золотые зерна и прогрызали вдоль всей пшенки длинные чередующиеся ряды, потом исчезали и ряды, и в руках оставался голый обгрызанный кочан. Но и из него можно было выжевывать сладкий кукурузный сок.

Учение проводилось по коллективному методу. Мы размещались на лавках по обе стороны длинного непокрытого стола, ребе садился на табуретку во главе стола, седлал на нос очки, которые то и дело сползали с короткой опоры. Затем открывал молитвенник (мы за ним), показывал пальцем на какую-то черную завитушку (мы за ним) и произносил ее название: “алеф, бейс, гимл…” Мы хором повторяли: “алеф, бейс, гимл”, стараясь запомнить рисунки букв. Запоминать помогало детское воображение, подставляя под каждую букву знакомый образ. Сгорбленная старушка с завязанным платком под подбородком называется “мем” (м); лихой барабанщик с запрокинутой головой и отставленной назад ногой — это “гимл” (г); двор с полуоткрытыми воротами называется “эй”. После того, как мы, таким образом, разучили названия всех букв, мы перешли к изучению слогов. Ребе показывал в молитвеннике начертание и произносил: “пасех-бейс-ба, кумец бейс-бу, хирик бейс-би” — и мы хором ответствовали: “пасех-бейс-ба, кумец бейс-бу, хирик бейс-би”.

Основное задание первых двух “зманов” (учебный год делился на два змана: от Рошешоно — еврейского Нового Года осенью — до Пасхи и от Пасхи до Рошешоно) было умение быстро читать “иври” по молитвеннику и знание наизусть основных молитв: “Мойдеани”, “Шма”. Со второго года начиналось изучение Хумеш — Пятикнижия с комментариями Раши. Когда ребе занимался с нами, из соседней спальни доносился речитатив старшеклассников: “Вайдабер — ун от герет (И сказал) Аденой — гот (Бог) эл-ци Мойше — Мойше (Моисею). Хором читались слова из Хумеша и вслед за каждым словом давался его перевод на понятный разговорный язык. Когда ребе занимался со старшей группой, нам задавалась письменная работа: рисовать палочки, кружочки, затем писать буквы и целые фразы из молитвенника — нашей книги для первого года обучения.

Не могу припомнить никаких событий или радостей за время пребывания в хедере. Почти весь день мы проводили в учебе на кухне, наполненной разными голосами, шумами, криками и проклятиями ребецн и плачем ее детей. Домик, где жил наш ребе, не имел ни двора, ни палисадника. Он стоял на голой земле, ничем не огражденный. Весной и осенью вокруг дома была грязь и стояли лужи, летом была горячая пыль, в которой мы во время перерывов копались, играли в ямки или в гудзики (пуговицы). Ни деревца, ни цветочка, ни травинки.

Смутно помнится одна весенняя культвылазка в день весеннего праздника Лагбоймер, когда ребе повел нас гурьбой на Зеленую гору, находившуюся на Турецкой стороне.2 Здесь, на лоне природы, мы ели принесенные с собой крутые яйца и посыпанные сахаром круглые пухлые пряники…

Два года я учился в казенном еврейском училище. Существовали в царское время такие казенные школы, в которых учителя евреи обучали еврейских мальчиков русской грамоте, четырем арифметическим действиям и начаткам географии и русской истории. До 1912 года в городе существовали еще две церковно-приходские школы, но туда еврейские родители своих детей не пускали. Было еще городское двухклассное училище, но туда еврейских детей начальство не пускало.

Казенные еврейские училища были созданы во второй половине прошлого столетия при содействии царского правительства еврейскими “просветителями”, ставившими себе задачу бороться с невежеством и религиозным фанатизмом еврейского народа путем приобщения его к общечеловеческой культуре. Их лозунгом было: “Будь евреем дома и человеком вне его”. Эта деятельность перекликалась в некотором отношении с русификаторскими видами правительства.

Но не подумайте, что царское правительство вдруг расщедрилось и открыло казенный кошель для распространения лучей света в темном еврейском царстве. Русские самодержцы и их просветители графы Уваровы и Толстые никогда не спускались так низко. В крепостные времена обучение грамоте “подлого люда” и инородцев было ни к чему. /Грамоте и не всякий благородный был обучен./ После реформ 60-х годов XIX века в городах и селах стали открываться начальные школы, но организовывали их и содержали земства, города или церкви. Источником для цоддержания казенных еврейских училищ были средства “коробочного сбора”.

Это был особый налог на свечи и на “кошерное” мясо. Налог этот был подсказан правительству еврейскими просветителями. Какая еврейская женщина не зажигала свечей в канун субботы? Какой еврей ел трефное, не кошерное мясо? Из медных грошей собирались солидные суммы, и часть из них пускалась на содержание казенных еврейских училищ. Неправда ли, оригинальный способ борьбы с невежеством и религиозным фанатизмом путем эксплуатации этого самого невежества и фанатизма? Какое блестящее применение на практике в царских условиях гегельянского единства противоположностей.

В первые годы существования “школы” пустовали. Они были встречены ортодоксальным еврейством с явным недоверием, даже враждебностью. В глазах набожных евреев “школы” были рассадниками вероотступничества, созданными с целью совращения душ малых неразумных детей в христианство, воротами в ад. Начинается с “гойских” (нееврейских — Ред.) книжек и разговоров на “гойском” языке, затем — хождение с непокрытой головой, потом нарушение субботы, а там и еда трефного и далеко ли уже и до “шмада” — крещения, отступничества от Бога Израиля?

Но в мои годы, годы быстрого роста капитализма на юге России, ослабления еврейской изолированности, казенные еврейские училища стали притягательным желанным источником образования. Здесь можно было бесплатно выучиться читать, писать, стать грамотным. Училище, имевшее три класса — группы, было переполненным. В последующие годы оно стало обрастать параллельными классами, затем легальными и полулегальными общеобразовательными курсами и группами, на которых молодые самоотверженные учителя без денег или за ничтожную плату со всем пылом юности действительно делали большое дело приобщения еврейских ребят к общечеловеческой культуре. Сколько теперешних инженеров, врачей и ученых обязано этим скромным энтузиастам, указавшим им впервые, как стремиться и достигать вершин человеческих познаний.

Училищем заведовал по должности казенный еврейский раввин. Была и такая фигура в дореволюционное время. Она представляла перед властью еврейскую общину. Казенный раввин редко обладал еврейским образованием. Он вел метрические книги рождений, браков и смертей, следил за явкой военнообязанных к призыву, за взиманием коробочного сбора, хотя он отдавался на откуп по феодальной системе взыскания налогов какому-нибудь богатею. Казенный раввин должен был проводить среди еврейского населения и разные просветительские и полицейские мероприятия. Как лицо официальное, имевшее какое-то отношение к администрации, казенный раввин был допущен в клуб Дворянского собрания и наравне с еврейскими врачами и аптекарями мог за карточным столом проигрывать русским помещикам и чиновникам свои непахнущие “жидовским чесноком” ассигнации.

Самым примечательным в нашем казенном раввине была его голова, и не столько голова, сколько сидевший на ней головной убор. Это был черный шелковый цилиндр. По субботам и праздникам, а также в табельные дни, когда кантор в синагоге “делал мишеберах” его императорскому величеству государю императору и всему царствующему дому, казенный раввин появлялся в главной синагоге в этом высоком, блестящем черном уборе. Цилиндр был в городе единственный. Высотой и блеском, оригинальностью он резко выделялся среди массы картузов, шапок и котелков и должен был внушать почтение к личности его обладателя.

Казенный раввин вел в училище урок закона Божия. В начале урока он торжественно читал перед классом знакомые утренние молитвы в русском переводе, объясняя нам, хедерникам, значение молитвенных слов по-русски. Это была комичная процедура, так как некоторые ученики знали значение древнееврейских слов лучше учителя — “раввина”. Однако никто не осмеливался нарушить торжественной серьезности урока. Глаза у учителя были строгие, в красных прожилках, выпученные, как у лягушки или как у женщины, больной базедовой болезнью. Он читал, а мы повторяли:

“Благословен еси Ты, Господи Боже наш, Царь вселенной, что создал свет и сотворил тьму”.
— Благословен еси Ты, Господи Боже наш, и т.д., что дал разум петуху” .

Его метод воздействия на непослушных учеников был драние за уши. Указательным и безымянным пальцами он хватал провинившегося за ухо и крутил его так, что после процедуры оно еще долго пылало ярким румянцем, хвастая краснотой перед своим бледным собратом по другую сторону бедной головушки. Мы боялись нашего “раввина” больше всех учителей и больше всех его чтили за важность фигуры и за начальственный непререкаемый тон.

Первый класс в училище вел учитель Ц. Это был коренастый человек средних лет со сморщенным лицом старой торговки и близорукими глазами. Он носил очки, но когда проверял тетради, он поднимал очки на лоб и сильно щурился. Разговаривал учитель Ц. тихо, всегда казался смущенным. Непослушных учеников наказывал ударами линейки плашмя по ладони. Ц. составил задачник и отпечатал его за свой счет в местной типографии. В задачнике были столбики на все четыре действия: до 10, до 20 и до 1000 и простенькие задачки из оборота мелочной лавочки. Цена этого тонюсенького учебника было не то десять, не то пятнадцать копеек.

Меня определили сразу во второй класс, так как я уже умел читать, писать и считать даже больше, чем до ста.

Учителем второго класса был рослый человек с большими руками, толстыми ногами и беременным животом, которого он не мог скрыть ни под форменным учительским кителем — зимой, ни под кремовым чесучовым пиджаком — летом. Узенькие щелки глаз на лысой жирной голове, отвисающий двойной подбородок и мощное крупное тело делали его похожим на самодовольное животное, любящее неподвижно греться на солнце, купаясь в непросыхающей луже. Он любил покрикивать на учеников и за малейшую провинность предлагал вытягивать левую ладонь, по которой он тупой стороной длинной указки отсчитывал положенное количество ударов. Удары он наносил со вкусом, считая на весь класс: “Раз-два-три...”

Ладонь быстро краснела, начинала набухать и ныть. Но, Боже сохрани вас, отдернуть руку или расплакаться. Зингман терпеть не мог “бабского” плача. Он тут же с ужимками передразнивал плаксу, вызывая гогот всего класса.

Учил нас Зингман русскому языку по книге для чтения Вахтерова, арифметике — по задачнику Евтушевского, чистописанию — по прописям Тихомирова и элементам начальной географии по карте двух полушарий /вот тут и применял он свою длинную указку, хотя она служила ему пособием и на других уроках/.

Зингман был неплохой педагог. Он умел заинтересовывать ребят. На уроках русского языка он умело драматизировал речь и манеры персонажей из крыловских басен: часто распределял роли из басен среди учеников, сам выступал в роли “от автора” и в классе возникали самодельные пьески с живыми действующими волками, лисицами, соловьями, мартышкой.

На уроках арифметики он представлял, как из пункта А и Б мчатся поезда навстречу друг другу или обгоняя друг друга. Мы образно представляли себе, как льется вода в бассейн сразу из двух кранов и тут же выливается через дно, из которого кто-то вытащил деревянную затычку, как в бане Лумера. По географии он интересно рассказывал про воду, про облака, про овраги и горы. В поисках рек и островов мы задирая голову, тыкали длинной указкой в географическую карту.

Самым интересным, чем владел учитель Зингман, были его две дочери: Соня и Зина. Высокие, стройные, красивые, изящно одетые, они своим появлением всегда приносили радость и оживление. Я бросал восторженные взгляды на гибкую, краснощекую задорную хохотунью Зину. Но чем могла тогда проявиться детская влюбленность в 16-летнюю девушку из далекого мира. Романов я еще не читал, в поэзии ничего не смыслил, а о тайнах любви знал только то, во что меня нескромно посвящал по вечерам сын нашего соседа парикмахера, прыщеватый парень с завитой шевелюрой, от которого всегда пахло одеколоном.

Учителем третьего класса был студент Тейтельбойм. У него было красивое нежное лицо, на голове шапка спущенных ниже затылка каштановых волос. Это был робкий молодой человек, никогда не возвышавший на нас голоса, никогда не применявшего к лентяю или проказнику других мер воздействия, кроме плохих отметок или укоризненных взглядов, но от его взглядов всегда опускались глаза и руки. Когда ему мешали на уроке, он удалял виновника из класса.

Тейтельбойм любил русскую поэзию, хотя учился на медицинском факультете и впоследствии, женившись на дочери нашего заведующего, стал врачом. Сейчас, вспоминая через много лет этого студента, я еще испытываю к нему чувство благодарности за то, что он научил меня видеть, как сквозь волнистые туманы пробирается луна или воображать себя шалуном, посадившим жучку в салазки, и бегущим в морозный день по сверкающей снежной глади.

Русскую историю мы изучали по краткому учебнику с иллюстрациями Острогорского. Известный учебник русской истории для начальных школ, рекомендованный Ученым Советом Министерства Просвещения, в нашем училище не был принят, вероятно, из-за имевшихся в нем выпадов против злокозненных жидов. Из деятелей русской истории мне понравились простой и благородный князь Святослав с его вызовом “иду на вы” /этой формулой объявления войны мы пользовались в наших играх/, Петр Великий — “то академик, то герой, то мореплаватель, то плотник” и, конечно, Суворов с его чудо-богатырями.

В мае 1912 года в присутствии родителей заведующий училищем торжественно вручил нам свидетельства об окончании училища, украшенные с двух сторон двуглавыми царскими орлами. Нескольким учащимся были вручены похвальные листы, двум — кроме того, и награды за отличные успехи в учении и примерное поведение. Одна награда в виде собрания сочинений В. А. Жуковского в роскошном, тисненом золотом переплете была вручена мне.

Из торжественного напутственного слова заведующего училищем мы узнали, что перед нами открыта дорога к полезному труду на благо отечества. Папа стал меня знакомить с переплетным делом и книжной торговлей, готовя себе помощника. Но тут на сцену снова выступила моя мама. В моей жизни началась новая эпопея — гимназическая.

У Хескеле-меламеда я проучился недолго. Мама — человек передовых взглядов своего времени, не одобряла архаических методов преподавания и порядков, установившихся веками в традиционном хедере. Она была сторонницей еврейского национального возрождения и светского образования и стремилась дать мне воспитание, которое отвечало бы прогрессивным идеям и национальным идеалам. В это время в городе группой передовой и национально настроенной молодежи была организована частная школа, и мама не замедлила перевести меня в эту школу.

Школа резко отличалась от хедера. Хотя она и помещалась в квартире заведующего В. Кипера, но в ней были оборудованы две классные комнаты. В классах стояли школьные парты, висели черные доски, был мел и тряпки для вытирания досок. Преподавание велось уроками с индивидуальными оценками. Во время перемен мы выбегали во двор, где могли играть, прыгать, баловаться.

В школе было два класса, но преподавали в них четыре учителя. Предметами учения были: древнееврейский язык, библейские сказания, русский язык и чистописание. Языком преподавания первых двух предметов был древнееврейский. Это были первые опыты молодых энтузиастов-гебраистов возродить древний язык к новой жизни, превратить его в живой разговорный — после того как на протяжении почти 18 веков он оставался только языком письменности и богослужения.

Учителя наши не имели специального педагогического образования, но дело воспитания молодого поколения считали святым и отдавались ему со всем пылом молодых сердец. Они любили свой язык, верили в его светлое будущее, гордились еврей­ской культурой, и эту любовь и убежденность стремились привить и своим питомцам. Они любили нас и мы любили их. С интересом мы слушали рассказы учителей, научились говорить и писать по-еврейски, делали упражнения, заучивали стихи и песни. Вспоминая сейчас своих учителей, я думаю, что вознаграждением за труд была их радость от успехов своего дела, бескорыстная вера молодости, так как материальное вознаграждение они могли получать лишь ничтожное. Большинство учеников были детьми малосостоятельных родителей и платить за учение четырем учителям были не в состоянии.

На переменах наши игры часто наполнялись библейскими образами. В войну мы играли двумя полками. Еврейский, под предводительством Давида, выстраивался цепью против филистимлян, которые под водительством Голиафа строились в другую цепь. Вожди, стоя перед войсками, обращались друг к другу попеременно со словами: “Шлах лехо ашоним”, т.е. “посылай своих людей”. Из цепи вырывался воин, который с разбегу должен был прорвать цепь противника и тогда взять с собой в плен одного бойца. Если же прорыв не удавался и он повисал на руках тех, куда он устремился, то сам попадал в плен. Игра в “малу кучу” становилась игрой в Самсона и филистимлян. На Самсона набрасывалось несколько филистимлян, и он руками, ногами и плечами расшвыривал их. Но пять всегда сильнее одного, Самсон обессиливал, падал на землю, но в падении увлекал за собой своих врагов. Тут, вопреки исторической правде, из засады выбегало еврейское войско и “мала куча” часто становилась большой потасовкой.

С особой любовью и старанием учителя устраивали для нас и для родителей детские праздники и дни Хануки и Пурима. Ставили сценки, пели, играли, получали подарки. Запомнилась детская сценка, в которой прославлялся труд. И я в ней участвовал, держа в руке иголку с ниткой. Четверо ребят, представлявших портного, сапожника, столяра и пекаря, держа в руках соответствующий профессии инструмент (иглу с ниткой, шило, рубанок и лопатку), пели соло о значении и достоинствах своего ремесла, а хор после каждого сольного выступления запевал: “Горе лентяям, они всегда несчастны на этом свете”. Моя песенка звучала так:

Я — портной
И иглой
Всем вам шью я платье.
Оставь на минутку
Иглу я и нитку,
Ходили бы все голышом.

На праздник “Хамишусер” (15-е число еврейского месяца шват, установленное когда-то в Палестине в ознаменование снятия плодов с фруктовых деревьев) нам раздавали мешочки с палестинскими фруктами: фигами, рожками, финиками и изюмом.

В школе я учился два года. На память о пребывании в школе у меня до 1941 года сохранялась тоненькая книжечка в синем коленкоровом переплете, на котором золотыми буквами было вытиснено ее название “Гершеле”. В часы раздумья я иногда вынимал ее из письменного стола, глядел на подписи четырех учителей и на круглую печать школы, украшенную “могендовидом”. И вновь видел я их: высокого, бледного, с огромной копной вьющихся каштановых волос, рано умершего от туберкулеза; спокойного, с лихорадочным блеском в глазах, увлекательного поэтического рассказчика; худенькую, в закрытом до шеи платье, с часиками на груди на тоненькой длинной цепочке и с постоянной улыбкой в узких глазах… Увы, книжечка моя пропала во время войны вместе со всеми моими книгами и бумагами.

(Продолжение в следующем номере)

Примечания
1 Пшенкой на Украине называют кукурузный початок. — Б.Б.
2 Когда-то, еще в 17 столетии через наш городок проходила польско-турецкая граница, разделявшая его на две части — польскую и турецкую. Жители города продолжали и в начале нашего столетия называть части города польской и турецкой сторонами.