מוריה
Альманах "МОРИЯ" № 2 (2005 г.)
ТРЕТЬЕ ПУТЕШЕСТВИЕ В ПАРИЖ
Вновь Париж похож на внезапное чудо!.. Я подхватил на третий день простудную инфекцию. Пять дней в Париже у меня высокая температура.
Но это не помешало мне восхищаться великим городом, созданным гениальными зодчими и не менее великими безымянными строителями. Мы с женой — композитором Людмилой Самодаевой — на этот раз жили в Большом пригороде — городке Мэзон Альфор, у наших друзей — композитора Сергея Белимова (он, петербуржец, во Франции с 1993 года) и его жены — писательницы и пианистки Элизабет Меркс, первую книгу которой помогла опубликовать знаменитая Симона де Бовуар.
В эти двенадцать парижских дней время, казалось, остановило свой бег. Мысли мои были постоянно устремлены к Латинскому кварталу и к улице Розье, по которой меня попеременно водили мои парижские друзья: радиожурналист Виталий Амурский, художник Николай Дронников, Элизабет… С Дронниковым мы заходили в бар, где шесть лет назад я увидел девушку Баську. Баська очень красива. И, познакомившись с нею, я сочинил историю. Мистическую историю любви, описанную мною в одной из повестей. Но теперь в том баре не было Баськи. Теперь здесь работают выходцы из Северной Африки. Дронников язвит: “Не забудь написать о пропавшей Баське”. Что я и делаю. А еще Дронников мне показывает страничку из своей книги “Статистика России”, где приведена цитата из книги Лагова “Париж”, опубликованной в 1911 году в Санкт-Петербурге:
“Десяток улиц квартала Mares представляют собой настоящее еврейское гетто. Центр rue des Rosiers… Большинство мало того, что евреи, но евреи — русские, с их типичными фигурами. Здесь стоит гомон от русской и еврейской речи. Множество русских, а еще больше — еврейских вывесок пестрят со всех сторон: “Одесский ресторан”, “Русская булочная”, “Сапожник” и сплошь да рядом “говорят по-русски”. Приезжие из Минской, Витебской и др. губерний, чувствуют себя, как дома. Среди копошащейся массы людей здесь не мало встречается бедняков, бросивших родной край ради фантастических выгод, которые им сулили в письмах увлекающиеся земляки, но которых не оказалось в действительности. Местное еврейское благотворительное общество оказывает бедным евреям посильную помощь, но нужда так велика, что на улицах можно встретить фигуры изможденных, голодных, обносившихся эмигрантов, не чаящих вернуться и клянущих свою неосмотрительность, загнавшую их в чужую, скупую и тугую на братскую помощь страну”.
…Я иду по Парижу, а в моих ушах все время стоит новая Людина фортепианная пьеса “О, Париж!”, посвященная Николаю Дронникову. В этой пьесе плеск Сены, отраженные в ней дома-суда, все неустойчиво, и описать эту неустойчивость словами мне не под силу. Настоящая музыка начинается там, где слова отступают под напором звуков. В музыке моей жены, посвященной Парижу, этот стремительный натиск есть. А в музыке Сергея Белимова тишина прервана сумасшествием стрелок компаса, сорвавшихся из состояния покоя, как сердца влюбленных. Ночь накатывается на день. Жизнь обезумела, но потом вновь начинается прозрачная ясность, как в прозе Павича. Но поиск волшебного эликсира или просто счастливого случая длится, а музыка говорит и говорит, словно волны реки Марны, возле которой мы жили.
В Одессе я успел познакомиться с прозой Элизабет Меркс. Долгоиграющей прозой. Состоящей из множества мостов, связывающих многочисленные острова в один город. Скопища людей в один город. Не обязательно это — Париж. Есть еще Будда и Пешт — Будапешт. Ее проза похожа на солнце над Мехико. Только что был звонкий тропический ливень, а сейчас над городом диск солнца с вулканом горячего тепла, которое ощущаешь телом. И в этой прозе разлита музыка Сергея — стремительная, подвижная, стихийная.
Публикуется впервые.
Элизабет нас с женой познакомила со своей мамой — мадам Женевьевой Меркс. Она-то и поведала нам историю о своем отце — мсье Луи Рено, бывшем полицейском, и о своей матери — Мари Перно. Лицо мадам Женевьевы Меркс хранит отпечаток былой красоты, а глаза живые, вовсе не уставшие от большой прожитой жизни. Она волнуется, рассказывая о том, что ее отец, бригадир полиции в Лувре, во время войны предупреждал евреев, проживающих или работающих на улице Розье, о готовящихся фашистами облавах. Он многим рисковал, но жена его всегда в этом поддерживала. А еще они с женой не боялись ходить к евреям улицы Розье, своим давним знакомым, на свадьбы и прочие торжественные праздники. Правда, мсье Луи Рено в таких случаях переодевался в цивильный костюм. Жене он говорил: “Главное в человеке не принадлежность к той или иной национальности, а его душа и сердце”. В 1942 или год спустя — точной даты мадам Женевьева Меркс не помнит — ее отца выгнали из полиции. Он не отдал честь какому-то фашистскому ублюдку. Да и вообще он вел себя слишком независимо и ненависти к гитлеровцам не скрывал. Постоянно хотел уволиться из полиции, но ему не давали этого сделать, так что он был доволен, когда это произошло. Только жалел, что теперь не может оказать помощь “розьевцам”, но к тому времени евреев почти в Париже не осталось. Бывший полицейский стал частным сыщиком, работы почти не было, семья часто голодала, но главное, что они во время войны смогли выжить. Мадам Женевьева Меркс говорит: “Мои родители были порядочными людьми и с антисемитами они бы за один стол не сели”.
Публикуется впервые.
Против немцев мсье Луи Рено отважно воевал в Первую мировую войну. А в парижской полиции он работал с 1920 года. И вновь из воспоминаний его дочери: “Он был хорошим полицейским и всегда считал, что обязан служить людям и быть ко всем справедливым”. Я спросил: “Приглашали ли их после войны спасенные евреи к себе домой?” Она кратко ответила: “Мы поддерживали дружеские отношения с одной еврейской семьей”.
Думаю, что Элизабет обязательно об этом напишет в одной из своих повестей. На этот раз в Париже мы познакомились с друзьями, коллегами и учениками Элизабет и Сергея. Но еще несколько слов о творчестве Элизабет. Она — противница повествовательной прозы. Ритм ее удивительных рассказов изломан, но слова светятся изнутри… Похожи на улыбку венесуэльского композитора Вильямса Монтесиноса, ее друга.
Его подруга Моника занимается чем-то вроде сравнительной лингвистики. У нее есть на мансарде свой кабинет, из окна которого видны крыши домов Латинского квартала. Ожившие картины Мориса Утрилло! Интересно, наверное, сравнивать иврит с языками ацтеков или кельтов.
Вильямс Монтесинос включает свою музыку. Идущую наперекор. Словно в Сельве поднимается ветер, но путнику нет до него дела. И Латинскому кварталу до нас с женой и Элизабет нет никакого дела, когда Моника ведет нас по запутанным дворикам, недоступным обычным туристам. В этих двориках застыло время. По этим дворикам любил гулять Андре Моруа, французский еврей и прославленный писатель. В этих двориках застыло время. Остановило свои шаги. Словно на картинах все того же Утрилло. Почти нет людей, а потом мы вновь выходим в толпу, которая нас уже не отпускает до самого метро…
Один из своих новых рассказов Элизабет Меркс посвятила моему другу, большому художнику Николаю Дронникову. Он написал маслом два портрета — жены и мой. Он стремительно наносил мазки на холст и рассказывал о своих встречах с Бродским, Синявским, Высоцким, Галичем, Виктором Некрасовым. Слова не пропадали, а повисали в воздухе, как белье на веревках. Мой портрет он писал в своем дворике в Иври, где на стенах было множество ворон. Птицы, как мне казалось, приветственно махали крыльями.
