Круговорот воды в природе — явление, известное каждому еще с уроков природоведения в младших классах. Оно привычно и никого особенно не удивляет, воспринимается как должное. Зато продолжает удивлять аналог этого круговорота в мире культурных ценностей. Как вода падает с неба на землю и вновь устремляется к небу паром, так предметы материальной культуры совершают круги — от королевских особняков и музеев до помоек и мусорных ям, вновь взмывая на высоты престижных аукционов и возвращаясь в залы старинных дворцов. Нередки истории о том, как в нищей избе годами горшки прикрывали закопченным до полной неузнаваемости бесценным полотном знаменитого художника.
Если же говорить не о шедеврах живописи, а о предметах быта, нетрудно вспомнить, как в 1960–70-х из квартир выбрасывали комоды, буфеты, серванты, шифоньеры редких пород дерева, украшенные великолепной резьбой, и заменяли их модной тогда полированной фанерой. Люди знающие подбирали старье, разбросанное по дворам, подвалам и чердакам, и нынче его можно приобрести в антикварных магазинах. Стоит оно, отреставрированное и приведенное в нормальный вид, столько, что прежние невежды-владельцы иногда готовы откусить себе руку, выбросившую когда-то ненужную вещь.
Казалось бы, — публика нынче поумнела. На чердаках и в подвалах уже не сыщешь предметов антиквариата. И не только из-за аппетитов коллекционеров. Дерево, холст, бумага — материалы невечные, они дряхлеют, ветшают, истлевают. Все реже и реже случаются сенсационные находки в мусорных кучах. И все же случаются, причем самого разного рода. То, например, одной одесской хозяйке из “новых богатых” понадобилась избавиться от старых ложек — они де черные. И летит в мусорный бак драгоценный металл — серебро и вправду чернеет, если его не чистить. Или, скажем, проще — умники грудами швыряют в “альтфатеры” вымпелы советского времени “Победителю соцсоревнования”, “Лучшему механизатору”, “Почетному чабану”, выполненные на кумаче и шелке, густо обшитые золотистой бахромой. Между тем, на эти вымпелы есть спрос, и если вытащить их из мусорки, аккуратно выстирать и прогладить, к ним возвращается “товарный” вид, и они превращаются в предметы антиквариата советского времени. Как и горны, трубы, барабаны и переходящие красные знамена вкупе со значками “Ворошиловский стрелок”.
Особенно хороша была одна из одесских находок случившаяся не так уж давно. Девочка заглянула случайно в мусорный бак и обратила мамино внимание на то, что там лежат какие-то картинки. Мама не поленилась исследовать содержимое бака и извлекла из него целую коллекцию рисунков и акварелей, достойную быть представленной в залах картинной галереи. Это были работы “южнорусских”, причем известнейших — Дворникова, Костанди, Заузе, Бальтца. Подписные заметьте, что во много раз увеличивает их ценность. Ведь не только живопись — автограф знаменитости сам по себе представляет интерес. Между тем несколько акварелей, рисунков и набросков из тех, что были безжалостной рукой глупца отправлены в мусорный бак, настолько хороши, что заслуживают самого почетного места на стене, даже если они и не осенены фамилиями крупных мастеров южнорусской школы живописи.
Спасенные по счастливой случайности работы одесских художников находятся нынче там, где им пристало быть — у людей, знающих им цену. Но не стоит думать, что все невежды живут лишь по эту сторону границы. Их можно найти где угодно, даже, как ни странно, в Иерусалиме. Иерусалимская история чрезвычайно схожа с одесской. Шел человек мимо груды мусора. Увидел валявшиеся книги. Поскольку с детства был книгочеем, не смог равнодушно пройти мимо. Покопался в выброшенном, восхитился изданиям конца ХIХ — начала ХХ века на разных языках, но одна находка привела его в состояние близкое к эйфории. Это была книга Г. Гауптмана, “Роза Бернд”, драма в пяти действиях.
Не надо думать, что книгочей — такой уж большой поклонник знаменитого немецкого драматурга. Да и книга, пусть изданная в 1903 г. товариществом “Знание” в Санкт-Петербурге, хотя не самая частая гостья книжных коллекций, но и большим раритетом не является. Но на титульном листе стояла печать: “Книжный магазин С. В. Можаровского. Одесса-Пассажъ.”
Поскольку житель Иерусалима — бывший одессит, легко понять, какую радость доставила ему одесская маркировка книги. Но это было лишь начало. Когда он открыл книгу, ему показалось, что он один из участников приключенческого романа ХIХ века, которые часто начинались с того, что в руки героя случайно попадает старинная рукопись. Авантитул был исписан мелким убористым почерком. Собственно, это были два текста, первый — на итальянском языке:
“In memoriam acternam Magistro carissimo Vladimiro Giaвotinsky di divicipuli credi. Osip Blitz. 1903. 22/XI.
Даже не зная итальянского, нетрудно в общих чертах перевести, что книга дарится на память “дорогому маэстро” или “дорогому учителю” Владимиру Жаботинскому.
Далее даритель Осип Блитц изъясняется уже по-русски:
“Уже прошло около полутора лет, как эта книга гуляла по рукам, прежде чем попасть обратно к Вам.
За это время я из “мальчика” экспедиции, претерпев различные общественные эволюции, приблизился к литератору.
Всякая яркая комета влечет за собой хвост, более или менее приличных размеров. И в хвосте Вашей литературной деятельности был я. Наряду с Вашим подъемом — шел и мой. Вы дали мне точку опоры, а мое страстное томление по деятельности Творца, а не ремесленника было тем рычагом, который поднял меня и с каждым днем поднимает меня все выше. Если я когда-нибудь сделаюсь крупной активной силой, то большая заслуга будет принадлежать Вам. (Если же меня будут ругать за плохие произведения, то к сожалению, и Вы понесете ответственность, как мой совратитель на путь литературы).
Если Вы когда-нибудь заглянете в эту книжку — вспомните человека, глубоко любящего Вас (совершенно бескорыстно). Осип Блитц. 19-10/IV-05, Пасха”.
Можно себе представить, какую радость принесла бывшему одесситу эта надпись. Поскольку сама по себе — она маленькая повесть из жизни Владимира Евгеньевича Жаботинского, подкрепленная реальной фактографией. В 1903 году Жаботинский был сотрудником “Одесских новостей”. Редакция “Одесских новостей” размещалась в Пассаже. Книга, как нетрудно догадаться по печати книжного магазина, куплена там же. Осип Блитц “мальчик экспедиции”, то есть, распространитель газеты. Двадцати трехлетнего Владимира Евгеньевича он называет “дорогим учителем”. Надпись, сделанная на итальянском языке свидетельствует о том, что Блитц действительно находится под властью обаяния Жаботинского того периода, когда он был влюблен в Рим, увлечен радостями жизни “Вечного города”, итальянской политикой, а пуще — тамошней свободой.
Полтора года спустя Блитц сравнивает Жаботинского с кометой, себя же причисляет к “хвосту кометы”. А Жаботинскому всего-навсего двадцать пять! Это факты. Все остальное — лишь предположения. Можно лишь догадываться по каким рукам “гуляла” “Роза Бренд” очень модного в то время Гергарта Гауптмана, понравилась ли драма самому Владимиру Евгеньевичу. Можно лишь сроить предположения о том, как он относился к Осипу Блитцу: было ли это шапочное знакомство, приятельство, или Блитц был даже вхож в дом Жаботинского?
Фамилия “Блитц” не сохранилась среди более-менее известных журналистов Одессы начала века. Хотя, что значит “известных”? Давно ли чуть ли не каждому второму одесситу нужно было объяснять, что Жаботинский — не тот, кто в цирке поднимает тяжести, а тот…
К счастью, иерусалимскому одесситу, подобравшему драгоценную книгу, на свалке не нужно было объяснять, кто такой Жаботинский. Более того, он предположил, что дальнейшие надписи на книге сделаны рукой его великого соотечественника. Под заголовком “Действие первое”, на свободном поле написано:
“Человек рождается… Маленькое кричащее животное, в котором слились достоинства и пороки миллионов поколений. Свободное воспитание — фундамент красивой личности. Пусть ребенок кричит, не затыкайте ему рта; не то, когда он вырастет, он будет молчать, когда нужно будет кричать. Будет молчать, боясь свивальника и шлепка”.
И далее, под заголовком “Действие третье”:
“Возмужалость.
Самое печальное время — холодное, тоскливое. Борьба между идеалами молодости и требованиями жизни. Умирание идеализма и зарождение брюшка. Замена добродетели золотыми часами и идеалов ребятами. “Человек” погибает, на смену ему появляется хищное животное с острыми всеядными приспособлениями и цепкими руками.
Борьба за счастье мира переходит в борьбу за “отопление и освещение”.
И если бы весь мир был населен людьми в возрасте 35-40 лет, то происходили бы такие кровопролитные междоусобные войны, что остался бы, в конце концов, только один самый хитрый и сильный человек”.
Бесспорно, это была бы счастливая находка — автограф Жаботинского, найденный на свалке. Но, сравнивая характерное написание букв, можно с уверенностью сказать: дарственная запись, надпись на авантитуле и все прочие сделаны одним и тем же почерком, а следовательно, это автограф Осипа Блитца. Но нынешний владелец автографа не считает этот факт бесспорным. Он не был бы одесским книгочеем-романтиком, если бы усомнился в том, что стал обладателем нескольких строк, сделанных рукой “пламенного Альталены”. Более того, мысли, высказанные в надписях на книге, представляются ему глубокими и оригинальными, а стиль напоминает газетный стиль молодого Жаботинского.
Между тем, “записки на полях”, при всем глубокомыслии, вполне в русле литературных веяний начала ХХ века, в духе Леонида Андреева и западных драматургов-мистиков. Они представляются, во всяком случае сегодня, несколько выспренними и чересчур многословными, грешат избыточным пафосом. Их тон свидетельствует о том, что они сделаны очень молодым человеком, и скорей всего не для себя, когда во время чтения вступаешь в диалог с автором, а для сторонних глаз, чтобы заслужить одобрение. Тем не менее, человек, совершивший счастливую находку среди иерусалимского мусора, продолжает попытки найти доказательства того, что заметки все-таки принадлежат Жаботинскому, а не какому-то мало кому известному Осипу Блитцу. И предпочитает не афишировать себя до тех пор, пока не выяснится, прав он или не прав в своих предположениях. Но в любом случае, его находка ценна. Коль скоро книга оказалась в Иерусалиме, легко допустить, что она была вывезена туда не кем иным, как Владимиром Евгеньевичем. И уж абсолютно точным будет утверждение: Жаботинский держал ее в руках — именно эту книгу, именно эти страницы он перелистывал. Они хранят след его энергетики. Совершив круг — да еще какой, во времени и в пространстве — издание нашло своего адресата.
Лет пятнадцать назад один странный человек сделал запись в книге отзывов Одесского литературного музея, над которой покатывались со смеху все сотрудники. Запись отличалась необычной орфографией, да синтаксис тоже правильностью не страдал. В этой записи говорилось примерно следующее: “Профессора и Академики на свалке, где они находят всякую трухлядь для коллекции…”. И все же доля справедливости в этой смешной записи есть. Много интересных, а то и бесценных вещей можно найти на свалке. Очень хотелось бы верить, что именно в данный момент в данном месте найдется “человек разумный”, который спасет предмет искусства или свидетельство времени от уничтожения. И пребывавшее в соре и небрежении, вернется из небытия, чтобы добавить миру частичку знания, красоты и света.
|
Программы Общественной организации "Общинный дом еврейских знаний "МОРИЯ" осуществляются при содействии Еврейского распределительного комитета "Джойнт" и еврейской общины г.Балтимор (США). |