Анна Мисюк
Подошла очередная годовщина середины октября. Годовщина начала нацистской оккупации Одессы, начала роковых событий, в бездне которых встретили свою гибель десятки тысяч евреев Одессы.
Годовщины перевалили на седьмой десяток, а значит все меньше остается очевидцев и все больше становится усталых реплик типа: “Ну сколько же можно об этом?”
“О, как это скучно”, — шепчутся ученики еврейских школ на митингах памяти жертв Катастрофы, а молодые энергичные учителя-израильтяне становятся на их сторону, уверяя, что память о скорби и потерях может разрушающе действовать на детскую психику. Быстро наступила усталость от темы, гораздо быстрее, чем произошло ее настоящее открытие и освоение. Вспомним, ведь почти сорок лет было по сути запрещено заниматься историей геноцида, которому подверглось еврейское население оккупированных территорий. Узнать о том, что произошло с пропавшими сгинувшими близкими и родными людьми, целыми семьями и родами выжившие вернувшиеся одиночки могли только, если сами крупицами собирали сведения. Помогать им в этом мало кто хотел. Очевидцы — соседи, знакомые, сослуживцы отводили глаза, говорили неохотно, умолчаний было больше, чем правды. Никому не хотелось вспоминать о надписях на воротах “дом свободен от евреев” или об аукционной распродаже имущества из опустевших еврейских квартир. Ну, не хотелось. Ведь нужно было жить дальше, жить вместе. Да и имущество — оно ведь теперь тоже чье-то. Это можно понять? Можно, наверное.
А можем ли мы и хотим ли понять молодого человека, демобилизованного солдата, отвоевавшего, победившего и вернувшегося в опустевший родной город? Отсюда он уходил на фронт сыном и братом большой дружной семьи — сюда вернулся сиротой, не ведающим даже, где упокоились родители, младший брат, родственники. Так произошло с Давидом Фудимом — отпрыском крупного клана, старинной уважаемой одесской семьи.
Он искал, он надеялся, он ждал, расспрашивал и жадно читал все, что упоминалось в открытой и закрытой прессе, все, что публиковалось из документов оккупационных лет. Поиски были безуспешны, надежды не оправдались, свидетели исчезли или не имели ответов, воображению открывалась безотрадная картина мучений, унесших жизни тридцати четырех человек, всего клана.
Давид Фудим ничего не забыл, он сохранил письма, записки, записи разговоров 1940–50-годов, долгие годы он шел к тому, чтобы создать книгу — памятник мученикам своей семьи. Книга была завершена уже в последнее десятилетие, когда сам Д. Фудим со своими детьми перебрался в Израиль из Москвы, сам он немного не дожил до того момента, когда она вышла в свет в этом году в Иерусалиме с посвящением: “Детям и внукам”.
“В 1991 году, — писал Давид Иосифович в предисловии, — я приехал на Святую землю. А до этого были детство и юность в когда-то любимом до самозабвения южном городе Одессе, были самые лучшие родители и младший брат, многочисленная родня, традиционное с ранних лет еврейское воспитание. Война стала для нашей семьи последним кругом ада. В самом ее начале, в июле 1941-го, меня мобилизовали в армию. Мои родственники (за редким исключением) к моменту оккупации Одессы немецко-румынскими войсками остались в городе. Их судьба оказалась поистине трагической. Мне же из всех военных передряг удалось выйти живым и почти невредимым. Мне было предначертано (или завещано) продолжить род, который уже на израильской земле достиг весьма солидных высот.
После рождения первого внука (теперь их уже десять!) возникло естественное желание оставить ему память о себе, о моих родных”.
В книгу включены два очерка: “Так было” — о военном времени и “Одесская трагедия” — рассказ о гибели родных и близких в Одесском гетто.
Давид Фудим рассказывает подробно о поисках, которые выросли в настоящее исследование истории преследований евреев в оккупированной Одессе. Самым страшным выводом в этом исследовании оказалось открытие предательского и мародерского поведения людей, казалось бы когда-то по-доброму близких.
“Поиски моих родных начались сразу же после освобождения Одессы и участвовали в них многие люди. Пытаясь набрести на какие-либо следы наших, они столкнулись с проявлениями неискренности и даже отчужденности: получить точные, а, главное, правдивые сведения о судьбе моих родных было не просто. И среди наших соседей по дому также обнаруживались проявления недоброжелательства, внутренний смысл которого был таков: “зачем это вы понаехали?”.
Уцелевшие Фудимы, ищущие хоть какой-то правды о своих родных, то и дело наталкивались то на небрежные уверения, что все в порядке, что вот тут где-то недавно видели, что сообщали о скором возвращении, что двоюродных сестер спасли румынские офицеры и т.д., то на непроницаемую отчужденность. “Ничего не было, ничего не знаем, ничего не видели.” “Активность в присвоении имущества — нашего и других еврейских семей — проявили в свое время и те и другие”, — горько замечает Давид Фудим. Суть в том, что из-за этих вещей скрывалась правдивая информация, никто не хотел вспоминать о тех днях, когда, по сути, заживо хоронили еще живых людей, поддерживали оккупационный режим, отказавший евреям в правах на любое владение, на крышу над головой, на самое жизнь, наконец.
С глубокой признательностью вспоминает автор книги и о людях, проявивших себя в нашей трагедии с хорошей стороны, о семьях Прохоровых и Навальневых, помогавших его родным пока еще была возможность, то есть до высылки в гетто.
“Так что же все-таки известно о последнем периоде жизни моих родных и об их гибели?! До конца января 1942-го года они были еще в гетто на Слободке. Зима в том году выдалась морозной даже на юге страны. Природные условия, в которых находились арестованные, также обрекали их на медленную гибель. Известно, что моих родных под влиянием складывавшейся обстановки, гибели близких людей, издевательств и пыток, охватила какая-то не свойственная им ранее пассивность; у них просто опустились руки. Говорили также, что была сделана попытка спасти моего младшего 12-летнего брата Далю, передав его какой-то женщине, но он сам будто бы отказался и остался с родителями.
Нам известно (опять же из неподтвержденных сведений), что до места, куда их везли в лютый мороз на открытых платформах, они не доехали. А, может быть, именно они оказались в числе тех, о ком сказано в рапорте румынского чиновника: “В районе 2-й Заставы, на Старом базаре, между Александровским проспектом и Успенской улицей, за Слободкой и по дороге к Слободке валяются трупы замерзших евреев, некоторые трупы окровавлены. Этих евреев раньше застрелили или убили и бросили на дорогу. Небольшое количество трупов находится на Сортировочной, по вагонам, на железнодорожном пути и в других местах.”
“Ни в районе Доманевки-Богдановки, ни в районе Балты, куда сгоняли в гетто евреев Одессы, моих родных никто не видел и те сведения, которые приводятся выше, можно считать наиболее достоверной версией их гибели. При одной мысли об этом начинают от ужаса бегать мурашки по коже”.
Книга Д. Фудима интимно искренна, вдохновлена всепоглощающим чувством родственной любви и тепла, в каждой строке звучит не утихающая тоска по бесконечно любимой дружной теплой семье. Этот мир памяти, переживаний и глубоких чувств завещал он “поколению внуков”.
Рика Гдалевич-Фудим написала короткое послесловие к книге своего отца, завершив его следующими словами: “Не случайно буквы древнего языка на камне кладбища Гара-менухот образуют надпись, в которой — прошлое, настоящее и будущее нашего папы”.
“Человек чистых помыслов прямодушный и милосердный самоотверженно боровшийся против нацизма реб Давид Фудим, сын Йосефа удостоился потомков идущих путями Торы”.
|
Программы Общественной организации "Общинный дом еврейских знаний "МОРИЯ" осуществляются при содействии Еврейского распределительного комитета "Джойнт" и еврейской общины г.Балтимор (США). |