Альманах "МОРИЯ" № 1 (2004 г.)

Осип Рабинович

НОВАЯ ЕВРЕЙСКАЯ СИНАГОГА В ОДЕССЕ

Бродская синагога. Одесса
Рис. Геннадия Гармидера
Публикуется впервые.

Уже около семи лет тому, как у нас в Одессе образовалась новая синагога, известная между евреями под названием бродской, потому что первыми ее основателями были австрийскиe евреи, по большей части, из Брод, вступившие в подданство России. Как всякое нововведение, она встретила, при самом основании, многочисленную толпу противников жарких и неугомонных, которых и до сих пор еще довольно, хотя она не отменила никаких обрядов религии и исполняет богослужение по уставу всех синагог еврейских, только с гораздо меньшим шумом и большим порядком. Но, к сожалению, так называемые староверы, видящие во всякой новости шаг к усовершенствованию, следовательно, и к образованности, против которой они в слепоте своей враждуют с давних лет, сначала провозгласили этот дом Господень языческим капищем, а прихожан его — отступниками, единственно за то, что богослужение совершается одним священнослужителем, с помощью прекрасно устроенного хора, а все прихожане, обращенные лицом к востоку, сохраняют благоговейное молчание или молятся шепотом; за то, что всякое бесчинство и посторонние разговоры строго запрещены и что, общие для всех синагог шум и беспорядок, вошедшие в пословицу, отсюда изгнаны навсегда. Естественно, что содержание такого храма в приличном благолепии и достоинстве стоило его учредителям, кроме непомерных трудов, и больших издержек, отчего ему не было возможности сначала образоваться в большем размере. Каждый прихожанин должен был взносить значительную сумму за свое место, кроме добровольных приношений, и, сверх того, беспрекословно подчиниться всем строгостям синагоги, выбросив из головы старинное своеволие и непочтительность, от которых нередко стародавние синагоги превращаются в самые неприличные сборища. По этой причине не всяк мог попасть в прихожане новой синагоги, принимавшей в недра свои только избранных, понявших с самого начала всю глубокость ее значения и благую цель ее учредителей: этот род эксклюзивности еще более не нравился противникам.

У заграничных евреев, с давних лет освоившихся с духом европейской образованности, подобные синагоги не новость; но у нас, в России, где большая часть старого поколения евреев пребывает еще в своем заплесневелом невежестве и считает всякую науку за вещь ненужную, любое похвальное подражание иноверцам — за смертный грех, — молитва с мелодическим пением, ноты в руках хористов, неподвижность и глубокое молчание прихожан, их бритые бороды и черные фраки, неминуемо должны были вооружить против себя целую ватагу фанатиков, врагов всего изящного, европейского, падающих ниц перед дедовским кафтаном и туфлями. Но, не оглядываясь на неистовые крики поборников тьмы и невежества, новая синагога шла вперед по начертанному пути и с каждым днем совершенствовалась все более и более; прихожане ее прибавлялись, средства расширялись, неутомимое рвение ее членов все более воспламенялось, в полном значении этого слова. Каждый приносил свою лепту в дар дому Господню: богатый жертвовал ему частью своего избытка, ученый посвящал ему свое перо, опытный свой совет, музыкант свое дарование, а кто не имел ничего этого, тот клал на жертвенник свое глубокое благоговение, и дом Божий процветал в тишине и мире, прославляя могущество Всевышнего и благословляя мудрое правительство, под благотворным лучом которого постепенно развивались юные его силы. В таком положении были дела до тех пор, пока члены новой синагоги не увидели, что здание, в котором она помещалась, становилось тесно для многочисленных ее посетителей, — многочисленных потому, что все почти образованное еврейское народонаселение Одессы жадно бросилось туда, где царствовало истинное благочестие и строгий порядок. Перемещение синагоги в здание более обширное сделалось необходимостью, и старшины, взявшие на себя это трудное дело, исполнили свое предприятие с ревностью и знанием, истинно достойным всякого удивления. Из дома покойного Лагутки синагога, считавшая сначала своих прихожан десятками, перенесена на Итальянскую улицу, в дом ком. совет. Ксениса, здание обширное и светлое, нарочно для того отделанное заново, где легко помещаются уже не десятки, а сотни посетителей. Да позволено нам будет надеяться, что настанет время, когда и это помещение окажется тесным, и враждующие умы, познав свое заблуждение, соединятся со своими братьями по вере и, соорудив один общий храм, соберутся изливать свои мольбы перед лицом Бога Израилева, в месте достойном Его славы и величия!

Прошедшего марта 19-го числа, накануне праздника избавления от египетского плена, в пять часов пополудни, происходило освящение новой синагоги, при стечении многочисленных посетителей из христиан и евреев. Сердце волновалось от восхищения при виде величественной внутренности этого храма. Когда под его высокими сводами согласный хор впервые запел известную кантату: “Как привлекательны шатры твои, Иаков”, — взоры всех невольно обратились на эту прекрасную, чистую, ярко освещенную залу, обширную и удобную, на изящную хрустальную люстру и бронзовые канделябры, на эту благопристойную толпу, одетую со вкусом и благоговейно смирившуюся перед святынею, — на все, на все, что так возвышает душу и чего, к сожалению, чуждаются все прочие синагоги. Во время совершения обряда вставления свитков Моисеевых в Кивот закона, после молебствия за Государя Императора и Августейшую Фамилию, раздалась на еврейском языке теплая молитва русского сердца: “Боже, Царя Храни!”, при звуках которой евреи поспешно поднялись со своих мест, а христиане обнажили головы. Умилительно было смотреть на это смешение двух народов, воссылавших каждый по своим религиозным понятиям, и каждый от искреннего сердца, свои горячие молитвы к престолу Всевышнего о долголетии и славе обожаемого Монарха. Не было ни восторженных криков, ни возгласов: стройно лилась высокая песнь из уст отроков; с немым трепетом внимали ей слушатели, а Тот, перед Которым нет тайн, читал во всех сердцах то, чего не выскажут никакие восклицания!.. После народного гимна было еще пропето несколько псалмов, приличных тому случаю, и торжество освящения заключилось вечерними молитвами на наступивший праздник пасхи.

В следующие затем восемь дней праздника молитвы совершались с обычным благочинием и каждый раз не было недостатка в посторонних посетителях, не скрывавших своего удовольствия и одобрения при виде порядка, существующего в новой синагоге, и торжественности, с какою отправляется богослужение. И в самом деле, какая разница между этим опрятным храмом и мрачными зданиями, известными под общим названием синагог! Какая бездна расстояния от этого непритворного благочестия к соблазнительному безначалию, существующему в тех синагогах, к стыду наших собратьев... Как смутное сновидение припоминаем мы теперь свои младенческие лета, когда семена просвещения, брошенные в нас заботливой рукой родителей и наставников, только что начинали пускать свои животворные отростки, и глаза наши приучались яснее смотреть на предметы. Нашему детскому рассудку всегда было непонятно, каким это образом люди, собравшиеся для молитвы, дерзают превращать Божий дом в неприличное торжище, оглашая его своими разговорами в самое время молитвы, без всякого страха к священному месту. Нам всегда казались странными эти хазаним, большею частью невежды, кочующие из одного города в другой, из одного местечка в другое, со своими оборванными припевалами, бесстыдно становившиеся перед алтарем распевать на мотив какой-нибудь плясовой песни, подслушанной в корчме, самые высокие гимны, которых смысла они не понимали, не умея даже правильно читать по-еврейски. Нам казалась неприличною эта классификация напевов, известных у них под названием: беттлер (нищий, т. е. жалобный плач нищего), фонг (разгульная песня), марш и т. п., в которые они облекали древние молитвы евреев, написанные с такою теплотою и чувством. Нас всегда бросало в холод, когда, при чтении священнослужителем какого-нибудь места из молитвенника, вдруг раздавалось громогласное: “ша!” “ша!” т. е. тс! тс! и сотни рук начинали бить по книгам и столам, чтобы оглушить читающего и заставить его пропустить это место оттого что оно не нравилось какому-нибудь богачу, игравшему важную роль диктатора в своем кагале. Даже самое отправление молитв, с неистовыми криками, с рукоплесканиями, с судорожными движениями, без всякой системы, а так, кто в лес — кто по дрова, порождало в нас не благоговение, а ужас. Тайный голос шептал нам, что не так должно молиться благому Творцу; что-то непонятное молниею пробегало в незримом уме; но дитя не может отдавать себе отчета в своих чувствах. Впоследствии, по достижении юношеского возраста, когда мы начали знакомиться с произведениями гениальных мыслителей и поэтов, — внутренние глаза наши прозрели, и Бог предстал перед нами во всем своем величии в прекрасной природе, которую мы научились понимать и любить, эти бесчинные скопища в синагогах становились нам несносны, и мы лишали себя — да простит нас милосердный Бог! — радостного утешения молитвы, стараясь бывать как можно реже в этих вертепах неопрятности и безначалия, где каждый уголок отдавал копотью и табачным дымом, где растопленный воск и сало лились со свечей куда попало, где нельзя было присесть, чтоб не выпачкаться, где нет ни старшего, ни младшего, ни тени понятия о бесконечной славе Творца, где даже подчас являются штофы с напитками, сопровождаемые исступленными плясками безумных святотатцев. Больно припоминать все эти подробности, но мы припоминаем их именно теперь, потому что сладость настоящего умеряет горечь прошедшего! Какая разница между настоящим и прошедшим! Какое наслаждение теперь, когда утомленные житейскими нуждами, мы вдруг, почувствовав в себе потребность молитвы, приходим в прекрасный храм, где можно на свободе и в тишине, высказать перед Сердцеведцем все, что камнем лежит на груди, и там, углубившись в самих себя, со сладостным трепетом внимаем звукам отлично устроенного хора и словам, выходящим из уст священнослужителя с выразительностью и чувством! Мы теперь спешим на молитву, как на радостный пир, и вместо того чтобы, во время оно, нетерпеливо — сознаемся к стыду нашему — ждем не дождемся конца, мы теперь с сожалением оставляем обитель благочестия, зная, что за ее дверью нас опять ждет жалкая существенность с ее треволнениями и страстями. И не мы одни это ощущаем: мы вполне уверены, что все прихожане новой синагоги испытывают одни чувства с нами, потому что мы всегда видим все скамьи занятыми; потому что привязанность всех посетителей к своему храму слишком очевидна; потому что всякий добровольно вызывается быть ему чем-нибудь полезным, всякий считает за долг совести пожертвовать ему, чем только возможно. Мы видели, как наша малочисленная молодежь составила между собой подписку и в несколько часов собрала 250 рублей серебром, за которые купила еще одну прекрасную люстру. Мы видели, как две из образованнейших наших дам приезжали к каждой из прихожанок новой синагоги и по подписке собрали значительную сумму, за которую от имени женщин устроится богатый кивот для священных Свитков. Мы видим, наконец, как всех прихожан одушевляет одно жадное желание иметь скорее проповедника не такого, который, путаясь в богословских тонкостях, толкует вкривь и вкось мистическим языком о том, чего не понимают ни он, ни его слушатели, а проповедника ученого, с европейским именем и могучим даром слова, который живым языком рассказал бы нам о наших обязанностях перед Богом, Царем, своим ближним и самим собой. У нас все кипит деятельностью, у нас будет все, в чем мы доселе чувствовали недостаток, потому что у нас взялись за дело с любовью и уменьем. Итак, пожелаем успеха доброму делу. Да процветает храм сей во имя Бога Всемогущего, под сенью благодетельного нашего Отечества с миром, и да исполнится над ним изречение Пророка: “И будет величие дома сего последнего больше первого, сказал Господь Саваоф // в месте сем я дам мир, рек Господь Саваоф!” (Аггей, П. 6.).