Альманах "МОРИЯ" № 1 (2004 г.)

Осип Рабинович¹

Значение органа русских евреев

Как ни велико сочувствие наших русских соплеменников к делу гласности вообще, и по вопросам их одних касающихся, в особенности, — сочувствие, выразившееся и постоянно выражающееся в огромном количестве писем и адресов к нам, — как ни утешительно это сочувствие, но мы далеки от того, чтоб обманывать и себя и других. Мы знаем, что первые выпуски нашего журнала произвели на многих из наших читателей не совсем благоприятное впечатление. Иначе и быть не могло. К откровенности надо привыкнуть, как к крепкой сигаре: без привычки и от той, и от другой сначала рождается дурнота. Сознавая, что для того, чтобы силы наши не истрачивались понапрасну, следует столько же нам прислушиваться к общественному мнению, сколько и самому обществу не лишать нас своего внимания и доверия, — считая необходимостью, чтобы между нашим журналом и публикой образовалась связь живая и крепкая, — мы не можем пренебрегать и самым легким неудовольствием некоторых читателей, которое невольно вызывается нашим трудным положением. Цель нашего издания не требует пояснений; самое важное условие для достижения ее — это то, чтобы публика и журнал наш понимали друг друга, а для этого требуется, чтобы оба взяли одну точку отправления и действовали в одном и том же направлении, всегда дружно, сообща, но не врассыпную.

Поэтому нам следует сперва уяснить свое положение. Это укрепит нас в преследовании нашей цели, и предохранит, быть может, многих от раздражительности, проистекающей от ошибочного воззрения на предметы.

Если литература долгое время была зеркалом жизни, то в настоящее время она сверх того становится самою жизнью. Мы сами смотрим и просим других смотреть на наш журнал не как на

1 Рабинович Осип Аронович (Иосеф 1817-1869), русско-еврейский прозаик, основоположник русско-еврейской литературы. В Одессе поселился в 1845году, с этого времени начинается его литературная и публицистическая деятельность. В 1860 году основал первое русско-еврейское периодическое издание — еженедельник “Рассвет”, о котором и идет речь в публикуемой статье.

наш журнал не как на затею простого каприза, и не как на литературную аферу, имеющую целью занять праздные умы, а как на событие, которым обозначается вступление евреев в России в новый фазис общественной жизни, как на черту, отделяющую старое время от нового. Имея в виду одну цель, — содействовать возрождению наших братьев, преследовать все то, что ложно и лицемерно, искоренять предрассудки и предубеждения, изобличать злонамеренность, из-за какого бы угла она ни выглянула, и стоять за наше доброе право, — мы, однако, уже успели задеть несколько самолюбий, почувствовавших себя уязвленными. Встрепенулась превратно понимаемая национальная гордость, и возбудились опасения за мнимый вред, могущий будто бы произойти от освещения темных сторон нашей жизни. Мы понимаем, хотя одобрить не можем, эту щекотливость и этот трусливый образ мыслей. Племя наше слишком запугано горьким опытом, измучено вековыми страданиями, чтобы не иметь самого чуткого слуха для малейших звуков, издающихся за или против него. Как велика благодарность наших братьев за всякое доброе слово, так велики их подозрение и беспокойство за всякий намек на недостаток, хотя бы этот намек имел целью их же благо. Они привыкли к тому, чтобы всякое их пятно считалось преступлением, за устранение которого принимаются неловко и с задней мыслию, отчего, разумеется, прежнее одно пятно раздробляется на множество новых пятен.

Известно нам и то, что многие из наших просвещенных читателей, — разделяя с нами желание направить массу наших соплеменников на путь прогресса, вполне согласного с сущностью нашей религии, и заставить их сложить с себя приставшие к ним извне дурные привычки — хотели бы этого достигнуть, как говорится, келейным образом. С раздражительным беспокойством желали бы они скрыть от взора мира все то, что им самим не нравится и что могло бы послужить оружием для клеветы. Это, по выражению одного остроумного публициста, значит желать избавиться от сору, но бояться вымести его на улицу. Нечего и говорить, что мы не можем согласиться с подобными воззрениями. Еще в программе нашей мы намекнули на то, что наш народ не менее других не имеет причины опасаться яркого света.

Много обвинений падает на наше племя, и эти обвинения бывают двоякого рода. Одни, основанные на предубеждениях, на унаследованных вековых предрассудках, на злонамеренности, доживают свой век. Ими не стоит утомлять снова внимание читателей: общественное мнение там, где оно существует в своем широком и свободном значении, давно уже произнесло свой приговор над обвинениями приведенной категории. Но есть другого рода упреки, в сущности своей более или менее справедливые. Большая часть из них ослабляется весьма уважительным оправданием с нашей стороны. Оно состоит в том, что все то, в чем нас осуждают, есть плод застарелого недружелюбного обращения с нами, и той исключительности, в которую против воли нас поставили. Благодаря успехам общей цивилизации, это исключительное положение снимается с нас с каждым днем, и — повсюду. Таким образом, оправдание, которым до сих пор для нас служило долговременное неблагоприятное положение наше, начинает теперь терять свое raison d’кtre. Если мы и теперь не сделаем ничего для нашего нравственного перерождения, то мы, по справедливости, накличем на себя приговор истории и вполне заслужим направленных против нас обвинений. Ни законодательство, ни общество не наказывает голодного бедняка, укравшего хлеб для утоления своего голода, как ни гнусен порок воровства. Но как скоро этот поступок входит в привычку и повторяется даже тогда, когда устранено обстоятельство, его породившее, тогда и общественное мнение, и закон не имеют для него пощады. Боже нас сохрани, ставить этот, взятый наудачу пример, в один ряд с теми дурными привычками, которые так желательно, чтоб народ наш с себя стряхнул! С гордостью может он похвалиться, что глубоко он никогда не падал, несмотря на самые жестокие невзгоды, на самые неистовые преследования.

Время изменилось во многом, и грешно было бы нам не признать, что оно изменилось и в нашу пользу. То, что мы были вправе прощать себе в другую эпоху, мы сами теперь обязаны осуждать и искоренять у себя. А для этого нам следует, не обинуясь, прежде всего, вывести на чистую воду все свои недостатки. Собственное сознание уже отнимает половину вины. Мы спрашиваем наших мыслящих собратьев: будет ли лучше, если мы оставим других выводить на показ наши слабые стороны, и те, либо от незнания, либо умышленно, представят все в преувеличенном виде, а может быть, еще с примесью недоброжелательства и желчи, или, — если мы сами выдвинем наружу наши нездоровые наросты, — искренно и беспристрастно, с явным намерением освободиться от них, и нам нечего бояться своих слабостей.

Какой народ не имеет их? Неужели и слабости тоже составляют привилегию, которой могут пользоваться все народы за исключением евреев?

Сознавая всю важность нашего предприятия, и взявшись за правое дело, мы поставили себе девизом истину. Ведь вся история нашего народа — борьба за идею истины. Мы с гордостью указываем на то, что изо всех крушений нашей исторической жизни мы всегда умели спасать эту идею, завещанную нам издревле. Как служила она предкам нашим, так да послужит она и нам путеводною звездой во всех трудностях жизни и оружием против лицемерия и лжи. Это оружие, конечно, может ранить и нас самих, но не более как хирургический инструмент, которым рассекают злокачественный нарыв. Бояться истины и скрывать ее от взоров людей — так же безрассудно, как, имея язву, не позволить перевязать ее. Истина может казаться вредной только тем, у кого глаза ослеплены эгоизмом и малодушием, а мозги и члены поражены старческой немощью. К нашему народу это, слава Богу, неприменимо: в нем много жизненной силы и энергии; им не овладела усталость, несмотря на его тысячелетние странствования. Правда, на этой длинной и трудной дороге не обошлось без жестоких ударов, оставивших за собой глубокие рубцы; не обошлось без наростов и мозолей; и костюм наш поистаскался и выпачкался. Никто, разумеется, не станет обвинять пробравшегося через болото странника в неопрятности, истощенного голодом в отсутствии энергии, запуганного жестоким обращением в трусости; но все же в этом виде, в этих азиатских рубищах неловко являться среди европейского мира,— этой прекрасной гостиной рода человеческого. Пора нам умыться и переодеться. Это откровенное признание в неприличии нашего дорожного костюма ничуть не уменьшает наших человеческих прав и тех наследственных достоинств, которых у нас отнять невозможно. Не будучи злопамятны за прошлые удары и долгое негостеприимство, мы имеем право на снисхождение к тем нашим недостаткам, которые пристали к нам большею частью вследствие тех же ударов и того же негостеприимства. Но это не освобождает нас от обязанности изучать самих себя, присматриваться к своим ошибкам и заблуждениям и исправлять их.

Самопознанием, а ничем либо другим, успеем мы заслужить уважение других; этим же путем дойдем мы и до тесного сближения с господствующими племенами. Мы не согласны с теми, кто связывает вопрос нашего нравственного перерождения с вопросом о нашей эмансипации. История доказывает, что наша полноправность никогда не зависела от степени нашего образования, но от большего или меньшего развития политической жизни тех народов, среди которых мы живем. В этом отношении наш частный вопрос зависит от решения вопроса общего, и потому мы с живым интересом должны следить за всеми современными успехами нашего отечества. Кроме чувства патриотизма, нас к тому побуждает наша будущность. Совершенствоваться же и освобождаться от всего дурного должны мы совсем не для достижения полноправности гражданской, — на нее можем мы рассчитывать, несмотря на все наши слабости и недостатки, в силу одной принадлежности нашей к общей семье человеческой; но мы должны совершенствоваться из подражания Вечному Совершенству и из одной любви к нему. Мы должны идти вперед, не как ребенок, которого заставляют добраться до известного места тем, что там положена для него игрушка или лакомство, а как мыслящие люди, сознающие, что это их долг, уже в себе самом носящий возмездие. Вперед — это задача всего человечества, стало быть и задача нашего племени, как части — и вовсе не худшей части — всего человечества.

Пусть же читатели наши не беспокоятся, что мы открываем у себя окна настежь. Пора расстаться с плесенью и сыростью и заменить их здоровым воздухом. Если мы останемся закупоренными и задохнемся, не освежив вовремя своей атмосферы только из ложного стыда, только из боязни двусмысленных насмешек, дешевых острот или умышленно-превратных выводов, то вина падет на нас самих. Кто пожалеет о нас тогда?