מוריה
Альманах "МОРИЯ" № 1 (2004 г.)
Валерий Бодылев
И ХРУПКОЕ СТРОЕНИЕ ДУХА
на концерте в Доме "Мория",
1994-1995 г. Фото Г. Кацен.
Публикуется впервые
Их осталось немного — настоящих мастеров, творцов музыки из того блестящего поколения, которое дало миру выдающиеся имена. Анета Петровна Бычач владела и владеет высочайшим уровнем фортепьянного исполнения. Дух музыки, величественный и божественный, который определялся как трагедия, — ощущается в ее душевном строе с первых минут. Старинное пианино, стопки пожелтевших клавиров, фотографии выдающихся исполнителей и педагогов, уже вошедших в историю. “Это Г. Нейгауз, — перехватив мой взгляд, говорит Анета Петровна, — карточка 1936 года, когда я занималась в заочной аспирантуре при Московской консерватории.”Уже в ходе разговора убеждаешься, что хозяйка на равных с великими. И когда из ее уст слышатся домашние или товарищеские прозвища, как, например, Миля или Кадик, то надо быть готовым (это впоследствии выяснится) к тому, что они окажутся принадлежащими Эмилю Гилельсу и Оскару Фельцману. Но обо всем по порядку.
Фортепьянной игрой Анета занялась рано. Хотя времена были тяжелые (20-е годы) и семья осталась без отца, она сумела сразу поступить в 6-й класс музтрудшколы при консерватории. Это была странная эпоха. Несмотря на то, что достатка в стране не наблюдалось, шла ожесточенная фракционная борьба, — дух искусства приблизился, захватил и тех, кто в другие, внешне спокойные времена, остался бы в стороне. Происходило сближение, пересечение мира духа и потока жизни. Выдающиеся писатели, художники и музыканты открывали творческие объединения, передавали традиции культуры и духовные порывы. Так, Анета Петровна помнит, как к ним заезжал А. К. Глазунов, слушал игру юных музыкантов, а они, в свою очередь, просили композитора дать школе свое имя.
1929 год, школа окончена. Выпускники, вернее, небольшая компания друзей, дают концерт в клубе металлистов, зарабатывают деньги на поездку в Крым. И вот куплены билеты на пароход “Пестель”. Первая поездка, открытие мира для девочки из небогатой семьи. Великолепие вечнозеленой, блещущей природы, белые скалы Ай-Петри, маленькие приморские городки. В Алупке в Воронцовском дворце ее поразил белый рояль. Смотритель музея, узнав, что экскурсанты — выпускники музшколы, предоставил инструмент в их распоряжение. Анета играла прелюд Рахманинова.
В группе ее любили. И было за что — ее искусство кормило этих “странствующих трубадуров”. Кроме Анеты, никто не занимался аккомпанементом и концертмейстерством, не мог при необходимости сыграть партию оркестра. В Ялте, — Анета помнит, — толстый грек-кондитер дал ей вместо одного пирожного два, хотя денег у нее не хватало. А когда он побывал на концерте, который они дали в ресторане на Аутской дороге, то впоследствии платы не брал вообще: “Какие деньги, девочка? Ты так хорошо играешь, не отличить от пластинки”. Таким было ее первое признание. Как говорится, публика приняла.
Был год напряженных занятий с частными преподавателями, Анета решила, минуя музпрофшколу (музучилище) поступить в музтеин (музыкально-театральный институт им. Бетховена), — так называлась тогда консерватория. Вступительные экзамены она сдала блестяще. Она и Яков Зак, впоследствии известный пианист, были единственными, кого приняли на исполнительский факультет.
Училась Анета в те годы, что и Э. Гилельс. В 1932 году они давали концерт в консерватории. Она играла концерт ре минор Баха, а Эмиль — концерт до минор Бетховена, произведения явно не студенческого уровня. Они прозвучали необычайно ярко и запомнились тогдашним ценителям музыки.
Еще будучи студенткой 3-го курса, Анета стала преподавать в музучилище, была назначена ассистентом своего преподавателя Б. М. Рейнгбальд — случай беспрецедентный. Анета раскрепощала учеников, делала их не ремесленниками, а творцами. Тогда она и занималась с Гилельсом, хотя была всего на курс старше.
Ее “ученик” уверенно победил на Всесоюзном конкурсе. Это блестящее выступление, успех других одесских исполнителей подтолкнули правительство к созданию в Одессе школы для одаренных музыкантов.
В 1933 году школа, которую возглавил П. С. Столярский, открылась. Самой молодой преподавательницей стала 19-летняя Анета. Через год она уже возглавила фортепьянный отдел. Анета с головой ушла в преподавательскую деятельность (консерватория, музучилище, школа).
1994-1995 г. Фото Г Кацен.
Публикуется впервые.
Ее друзья — Яков Зак, уехавший в 1932 году в Ленинград, Эмиль Гилельс, направленный в 1935 году в Москву, стали выдающимися исполнителями. Анета выбрала свой путь. И в дальнейшем ее судьба оказалась связанной с учениками. Школа обрела известность в стране. В 1935 году в городе находились В. Мейерхольд и З. Райх. Они пришли познакомиться со Столярским, его методикой. Знаменитого режиссера, основоположника метода биомеханики интересовал гармоничный актер, совмещающий пластику, речь, эмоциональную отзывчивость, один из истоков которой был в музыке. О том, как чувствовать музыку, наполнять ею душу и рассказывала Анета по поручению своего директора.
Разные ученики были у нее в школе. Один из них в игре себя не проявлял. Анета могла бы отставить его, но что-то остановило ее. Это “что-то” было всего-навсего интуицией. Она посоветовала незадачливому ученику заняться композицией. Этот человек оказался человеком старательным. И мы теперь знаем прекрасного композитора Оскара Фельцмана.
В 1939 г. для школы было выстроено новое здание, в котором она находится и поныне. 1 сентября Анета вместе со своим учеником Юрой Александровичем играла концерт Грига для строителей школы. Концерт, — вспоминает она, — тогда был под силу учащимся школы, а теперь мало кто из студентов способен сыграть его. Чем объяснить? Может быть, тем, что все мы тогда не знали своего назначения, пределов. Исполнялись самые невозможные мечты и желания. Но тот дух романтического отношения к искусству ушел вместе с последними Великими”. Соглашаюсь, вспомнив, как сказал об этом Самойлов:
Вот и все. Смежили очи гении,
И когда померкли небеса,
Словно в опустевшем помещении
Стали слышны наши голоса.
Действительно, исполнение даже известных музыкантов стало рассудочным, дух музыки покинул их. Вот, к примеру, осеннее выступление в оперном театре московской знаменитости Н. Петрова. Профессионально, но не более. Мертвая музыка. Зато он выделился тем, что купил за баснословные деньги квартиру Ю. В. Андропова. Цель, весьма далекая от искусства. Каково время, таковы и нравы.
Тогда мастера были настоящими. 1936 год. Только что состоялся Венский конкурс, где исполнялись произведения Шопена. Вернулся участвовавший там Гилельс: “Знаешь, Анета, так обидно, но я получил только 2-ю премию”. “Так это же прекрасно, Миля, ты вообще не играешь Шопена”, — утешала она его. 2-я премия на престижном международном конкурсе — это значит “не играть Шопена!” Кстати, 1-ю премию получил тоже советский музыкант — Яков Флиер.
Возвращаюсь к сентябрьскому концерту 1939 года. “Кем стал Юрий Александрович?” “Жоржем, — отвечает Анета Петровна. Во время войны Юру угнали румыны в Бухарест. Он зарабатывал на жизнь в столичных ресторанчиках. Однажды в один из них зашел известный румынский композитор Энеску, кстати, Жорж. Услышав явно неординарную игру, он пригласил юношу в консерваторию. Уже занимаясь там, Юрий выиграл конкурс, победитель которого, по традиции, направлялся на учебу в Париж. Стал учеником мировых знаменитостей — Жака Тибо и Маргариты Лонг. Так он стал Жоржем и парижанином.
Еще одна моя ученица — Мина Данилевич. Сейчас она в Нью-Йорке. А Наталья Дюпен в Париже. Ее прислал из Москвы мне Г. Нейгауз. Он помнил, что мой “конек” — умение поставить руку. Как видите, Одесса была тоже музыкальной столицей. Но я отплатила Нейгаузу той же монетой. В Москву переезжали по семейным обстоятельствам (каждая в свое время) мои ученицы В. Хорошина и И. Мирвис. Так я их отправила к Нейгаузу. Вообще у меня много связано с Москвой. Там я училась в заочной аспирантуре. Там работает мой племянник. Вы должны его знать. Однажды он сыграл Мюллера. Да, Леонид Броневой”.
Разговор был долгий. Можно перебирать даты, перечислять учеников и друзей, но было понятно, что Анета Петровна из тех последних мастеров, которые одним своим присутствием поддерживают хрупкое строение духа, связывая времена и судьбы. В конце беседы прошу ее сыграть хоть несколько музыкальных фраз. И в ответ получаю этюд Шопена, исполненный такого совершенства, что поневоле возникает мысль о мире чистых первичных идей. Не часто услышишь в нашем мире такую чистоту звучания, — так затеняются, искажаются верховные сущности. Только в подобном исполнении и раскрывается замысел композитора. И только в эти мгновения музыка проявляется, превращается из “вещи в себе” в истину для всех. И тогда становится ясной ее миссия — хранитель.
