מוריה
Альманах "МОРИЯ" № 1 (2004 г.)
Игорь Потоцкий
... ХОЧУ БЫТЬ РАИСОЙ ИСААКОВНОЙ!
на концерте
Раиса Исааковна Ойгензихт — добрая, нежная и одновременно строгая, заменить ее никому в моей жизни не удастся — умерла в октябре 1998 года. Но до сих пор я мысленно веду с ней нескончаемые диалоги.
Моя жена — композитор и пианистка Людмила Самодаева — у нее училась по концертмейстерству. Она-то и познакомила нас в 1974 году, почти сразу же после нашей свадьбы. Я помню, что мы приехали на съемную к Раисе Исааковне и ее мужу — Семену Борисовичу Горовиц, который знал всю Одессу, но главное, что вся музыкальная Одесса знала его. И долго-долго (за середину ночи) мы разговаривали тогда на даче и не могли наговориться, и я впервые попробовал чай, приготовленный Раисой Исааковной, и был восхищен, потому что лучше нее никто из наших знакомых чай заваривать не умел. А ведь впридачу к чаю были “фирменные” ойгензихтовские пироги, опять-таки великолепные. Если бы Р. И. Ойгензихт волею судеб не была бы прекрасным музыкантом, она бы обязательно стала замечательным кулинаром.
Чаевничать к ней приходили (и приезжали) самые разные люди: музыканты, композиторы, художники, математики, врачи, которых приводили обычно ее студенты и выпускники, но потом они вновь и вновь навещали хозяйку этой чисто одесской квартирки, где на стенах висели удивительные работы талантливого Люсика Межберга, Осика Островского, где было множество альбомов, журналов и книг, где часто невпопад били старинные часы.
Главным качеством Раисы Исааковны было то, что она любила своих друзей и умела прощать им. Я не сразу понял, что в настоящей дружбе надо именно уметь прощать и не стараться подстраивать своих друзей под себя, уметь слушать собеседника и всегда оставаться самим собой. Со всеми своими плюсами и минусами. Только в октябре 1998 года я понял, что у дорогой Раисы Исааковны Ойгензихт минусов не было.
Ее боготворили все ее бывшие студенты. Моя жена всегда говорит, что она окончила консерваторию у Людмилы Наумовны Гинзбург и Раисы Исааковны Ойгензихт (а потом у Александра Александровича Красотова, но у него она получила композиторское образование).
В последние годы Р. И. Ойгензихт жила одна. Мы с женой — так получилось — приходили редко, но всегда обязательно с внучкой, как когда-то со своей дочерью. Когда мы долго не приходили, Мадина (внучка) говорила нам: “Я хочу в гости к Раисе Исааковне. Только, чур, возьмите меня с собой!” А однажды, когда жена спросила внучку: “Кем ты хочешь быть, когда вырастешь?”, Мадина, не задумываясь, ответила: “Хочу быть Раисой Исааковной!”
… Раиса Исааковна однажды рассказала, что в детстве самым ярким ее впечатлением была опера “Кармен”, тогда она была совсем маленькой, это было в Киеве, профессионально музыкой не занималась, но арии, которые исполняли оперные солисты, были просто великолепны, и она долгое время была под их впечатлением. А в юности она ходила на спектакли Мейерхольда, и это тоже было замечательно. Она сама увлекалась своими воспоминаниями, была замечательным рассказчиком, да и письма ее (мы получили несколько, когда она была в Канаде) были ярки и очень художественны. А еще я помню ее письма к художнику Люсьену Межбергу, которые она нам читала, перед тем как отослать их ему в Нью-Йорк или Париж. В них были живой ум, вдохновение и изящная легкость. Я утверждаю, что Р. И. Ойгензихт была мастером эпистолярного жанра, одним из лучших за всю историю послевоенной Одессы.
Она была замечательным другом, разницы в возрасте мы с женой никогда не ощущали, и, когда Люда в 1976 году окончила свой первый консерваторский факультет — фортепианный, Раиса Исааковна сделала невозможное: пробила у себя на кафедре сольного пения ставку концертмейстера и очень переживала, что на это место взяли не Люду, а кого-то другого.
Публикуется впервые
… Р. И. Ойгенгзихт не боялась давать нам читать в 70-е и 80-е годы книги Набокова, Солженицына, при этом шутила, что они “только для внутреннего пользования”. Она говорила еще, что “не нужно сохранять конспирацию, а требуется проявить простую осторожность”. Но самым замечательным были потом разговоры с ней об этих книгах, которые обычно кончались далеко за середину ночи. А еще она всегда слушала “вражеские” голоса (мы с женой были лишены такой возможности), пересказывала нам их содержание, возмущалась вводом войск в Афганистан, похахатывала над всяческими руководящими и направляющими линиями КПСС и не могла понять людей, становящихся членами компартии ради карьерных соображений. И вообще, членов компартии она не понимала и была, вспоминается, очень довольна, что ей не пришлось быть ни комсомолкой, ни партийкой, да, кажется, и пионеркой она не была.
Она никогда не возглавляла кафедру, но учиться у нее в консерватории для студентов было “высшей маркой”. Студентов она никогда себе не выбирала и больше всего ненавидела лень: “Труд делает из обезьяны не только человека, но и музыканта”. Люда часто вспоминала, что Раиса Исааковна умела перед студентами так необычно и образно поставить задачу, что перед ними открывались какие-то совсем необыкновенные возможности, студент начинал слышать музыкальное произведение совершенно иначе, в ушах начинал звучать оркестр и каждый себя ощущал дирижером этого оркестра. Игра студентов становилась совсем иной…
В 1972 году Раиса Исааковна со скрипачкой Асей Муртазиной сыграли в зале Одесской консерватории концерт, посвященный современной музыке. Люда вспоминает произведения Шенберга (исполнение многим заполнилось надолго), который тогда, в бывшем Советском Союзе, исполнялся крайне редко (почитайте о додекафонии в музыкальной литературе того времени).
… Мы знали, что Раиса Исааковна очень любила Алену Стаховскую и Василия Дзисюка, и их дочь Машу. Радовалась Машиным успехам в школе. Говорила: “Я напускаю на себя строгость, чтобы ее воспитывать, но она-то знает, что строгости у меня к ней нет, ибо она напускная…” Маша и ее родители платили ей ответной любовью. А мы были счастливы, наблюдая эту взаимную любовь. Раиса Исааковна всегда считала, что Алена Стаховская достойна сцены столичных оперных театров.
… Р.И. Ойгензихт всегда с любовью отзывалась о предыдущем ректоре консерватории Николае Леонидовиче Огрениче: “Таких, как он, руководителей в нашей консерватории еще не было. Он и прекрасный певец, и прекрасный организатор, и прекрасный человек. Мне даже удивительно, что он во всем прекрасен. Думаю, что любой другой ректор меня давно бы отправил на пенсию…”
… В работе она никогда не щадила себя. И студентов своих не жалела. Во имя их будущего в музыке.
… В последний раз, когда мы ее навестили в больнице, она попыталась улыбнуться и сказала: “Выше нос! Мне уже лучше. Недаром меня с первого этажа опять перевели на третий. В этом что-то есть!”
Ей было 87 лет. Она успокаивала нас. И, как обычно, забывала о себе.
