מוריה
Альманах "МОРИЯ" № 1 (2004 г.)
Николай Дронников
У ШАГАЛА
Публикуется впервые.
Париж. Август 1968 года. В ателье Кикоина, на Монпарнасе, разговор по-русски. Кикоин все время вспоминал Сутина, своего друга, с которым вместе кормились портретами в старой России. Потом я пожалел, что тогда сказал жестокую правду, что об эмигрантах там никакого разговора, и их труд, им, совершенно не нужен. Что даже доску на доме Шаляпина, на Садовой, где он жил, все не разрешают нацепить, и мы долго даже его голоса не слышали. (В десятитомной энциклопедии 1961 года Шагала нет).
Пражские события всколыхнули Париж. Советские танки. У знакомых журналистов расширены глаза, а я им объясняю, что это нормальная вещь, иначе — какая же это советская власть. Кадры страшные по телевизору: майский Париж и осенняя Прага.
Но поезд несет меня на юг Франции. В окне мелькают пейзажи с картин Курбе, Ван-Гога, Сезанна. Изумляюсь лазури моря и зелени гор, где живет Шагал. Сердце замирало, не верилось, что можно его увидеть.
Тогда из советских художников кто его видал?
Час встречи нам назначен, и надо немножко погулять. Отправились в кафе, где он бывает. — Нет, не заходил. — Показывают дом, где жил и работал Сутин, узнаю пейзажи по его картинам. Время ехать.
Фото Эрика Амурского (Франция)
К машине бросилась собака, огромная, породы овчарки. Испугался, думал укусит. Вышла женщина, уняла ее, мы прошли. В ушах шорох гальки от наших шагов. Попросили подождать. Вот и он! Как я смотрел на его лицо! Как я впитывал все! Ведь я считал это праздником для русских художников. Смотрел за всю Россию. Шагал начал с благодарности за кадры Витебска, которые делали мои спутники. Разговор шел и по-русски, и по-французски. Даю только русский текст.
“Почему я здесь? Мои родители были бедные люди, (имея в виду, что богатств у него там не осталось), я уехал в центр искусств. Тогда Париж был этим центром, да и сейчас художнику необходимо жить в таком центре и работать. Это не была обычная эмиграция, это была необходимость для искусства, для работы”.
Задаю вопрос, за ответом на который ехал сюда:
— Может ли советское подпольное искусство развиваться (тогда его так называли) и есть ли у него перспективы? — (Вопрос актуальный и 20 лет развивалось ли оно?).
Шагал спросил: “Вы возвращаетесь?”
Покраснев, ответил: “Да, возвращаюсь”.
“Я не знаю в истории живописи подпольной живописи. Подпольная литература была. И литература может так — и в подпольи, и вне, как сейчас вот, в России. Но живопись может развиваться только в условиях свободы”.
“В следующий раз привезите мне свои работы показать”.
Разговаривали далее о выставке в Новосибирске, в академгородке, где он учавствовал, о ее судьбе и судьбе Макаренко — устроителя выставки. (Гораздо позже я дал адрес Шагала комитету по спасению Макаренко. Шагал поставил свою подпись среди других, и Макаренко оказался на Западе). Как просто с Шагалом беседовать.
Дипкорпус Москвы в то время занимался судьбой семьи поэта Маркиша. Мне приходилось встречать жену, довольно отважную, но грубую женщину, и сына поэта.
“Я знал хорошо Маркиша, мягкий, хороший поэт. Я переписываюсь с его женой. Вот она мне прислала журнал со снимком с моей работы”.
“У меня Швейцарское телевидение и я прошу прощения, что я не могу с вами быть и провести вас в мастерскую. Она заставлена софитами и завалена проводами”. Последовал взгляд, присущий одному Шагалу.
“Я никогда не дарил работ”.
Шагалу было явно легче говорить по-русски.
В фондасьене Мега, на юге Франции, картина Шагала, висящая одна на стене со специально сделанным для нее верхним дневным светом, а на пленере сверкающая необыкновенной белизной мозаика мастера перенесли меня меня на родину, в Третьяковку. В запаснике, при электричестве тусклом и желтом, на железных и ржавых решетках, вкривь и вкось развешаны по 2-3 картины его и его современников. Сравнимо ли?
Шагал оставил около 20 монументальных витражных работ. Разве тем, кто остался (или выехал?), хоть кому, удалось оставить после себя работу, подобную витражу Шагала в Сарребурге (Эльзас)? Имен их больше на бумажках в клеточку на выставках Бобура. И это полпотери бы, если бы художники его времени были нашими учителями. Ни А. Иванов, ни Ге, ни Врубель, ни Татлин, а Шагал осуществил. Ни Стеллецкий с бригадой на С. Подворье, ни стенопись в Сен-Женевьев не тянут на большое искусство. А. Яковлев, А. Бенуа, К. Коровин больше здесь не котируются. От кого же бежали “галдящие Бенуа и им подобные”? Кто указывал Шаляпину как надо петь и что петь? По чьим рисункам шили униформу Троцкому? Не так холод, голод и советская власть, вызванные интеллигенцией, как “пролетарское искусство” Лили Брик, Мейерхольда, Татлина и Маяковского. И те и другие уступили место усредненной советской живописи, грязной и серой, которая и низвела русское искусство с ее вершин и, как видно, надолго.
Послесловие
Вся мировая печать откликнулась на смерть Марка Шагала, кроме русской Европы. У нее не нашлось ни места, ни сочувственных слов. Замечание Н. Бенуа в “Русской мысли” только подчеркивает убожество нашего прошлого в искусстве.
2 апреля-28 июня 1985 г.