מוריה
Альманах "МОРИЯ" № 1 (2004 г.)
Сандро Фазини
Анри Руссо
"Анри Руссо"
Теперь, когда мы понемногу начинаем приходить в себя, загипнотизированные было “гениальной литературностью” мага и кудесника Пикассо, когда нас так непреодолимо влечет вперед, к новым, неизведанным еще формам и колерам, не оглянуться ли нам немного назад?
Не сегодня — завтра, мы бодро подпилим постаменты под нашими кумирами и весело хохоча сбросим их в придорожную пыль. Потому что мы не можем полюбить, не начав ненавидеть, не можем радоваться, не причиняя горя. Храня традиции, мы всегда разрушали, и, разрушая, всегда хранили традицию. Только связь с прошлым дает нам мощь разрушения.
Кто же из “старцев” станет нашим “maitr’ом”, кого мы увлечем в дебри новой анархии и нового искусства? Кого мы обожествим, кому мы будем молиться, когда на нас со всех сторон посыплются зонты, палки и насмешки? Кого?
— Анри Руссо!
— Чиновника из департамента железных дорог!
Того “презренного” Руссо, которого почтенные парижские буржуа даже не успели возненавидеть, так “заметен” он был.
Уже прошло двадцать лет и нужно будет еще двадцать пять, нужно будет устраивать выставки с five o’cloc’ами, с музыкой, с лекциями и прочей дребеденью, без которой “почтенные” буржуа не в состоянии “варить” живопись, чтобы они заметили Руссо.
О, какой он “незаметный”, этот Руссо со своими жестяными пейзажиками, с токарными листиками, по которым ползают серые мыши и гигантские мухи. Кусты, на которых развешаны пульверизаторы, ножницы, и костяные кольца, и соски для детей, у которых режутся зубки. Трогательная, подвижническая живопись, осужденная на вечное непонимание потому, что в ней, кроме живописи, ничего нет и кроме “узкой” идеи и размазывания краски по холсту они ничего не выражают. Портреты, в которых ничего нет кроме “ужасного” железного тона и острой, неизощренной наблюдательности. Художник, влюбленный в свою старость, в проволочные морщины и остекленевшие глаза; художник, жизнь которого проста, как живопись, а живопись, как жизнь, и который никогда не пытался жизнь украшать — декорировать. Вот перед кем опрощение Гогена и Матисса — только литература. Художник без “фантазии” и фантастический до ужаса, выжигающий душу самумом фанатической веры.
Живопись, которая не рассуждает, не интригует и перед которой даже Сезан слишком теоретичен, а Пикассо кажется пошлостью, которую завтра станут наклеивать на папиросные коробки. Старец, беззлобно хихикающий со своих мрачных картинок, “веселый ипохондрик”, радующийся жизни потому, что еще можно жить. Он еще не велик, но мы его сделаем великим!
Не даром же Пикассо так круто переменил курс и правит вспять на Клуэ! Значит “пятифранковый” Руссо кое-что приберег для молодежи и куда-то ее толкает, и она оценит его, и горячо полюбит.
Когда Анри Руссо, за что-то судившийся и оправданный, желая выразить свою признательность “справедливости” присяжных заседателей, написал с них портреты и преподнес их им, они брезгливо отвернулись с обычным “поплевыванием” на искусство. А ведь никому, как Руссо, не удалось так гениально изобразить эти “средние” тупо-жвачные физиономии; никто, как он, не воплотил эту чванливость от безмозглости, воскресную прифранченность, спесивые шеи в каменных воротничках и нелепых папуасских галстуках. И это он первый полюбил их своей бесхитростной любовью. Любовью, которая не закрывала ему глаза на то, что у них, кроме чванливости, косности и глупости, есть еще сотни недостатков. И все же они ему милы, эти французские буржуа, и в особенности, по воскресеньям, когда они самодовольны и, измученные воротничками, снисходительно позируют перед аппаратом фотографа где-нибудь в предместье. Для своих буржуа он нашел и пейзаж, который прекрасно сочетается с их внутренней и внешней сущностью. Худосочные деревца со считанными листиками и опрятные домики, где всякая живая мысль найдет себе мучительную и позорную смерть.
Вот каков Анри Руссо — отец нового великого Реализма, отец новой священной Простоты!
