Альманах "МОРИЯ" № 1 (2004 г.)

Майкл Кац (США)

“Пятеро” заговорят по-английски

Современный американский поэт, X. J. Kennedy, раз написал забавное стихотворение о разнице между теорией и практикой. Произведение это называется “Аrs Poetica”; оно чуть-чуть грубое, но я думаю, что читатели и поймут, и простят меня: я приведу его сперва на английском языке, и потом в моем собственном русском переводе:

The goose that laid the golden egg
Died looking up its crotch
To find ost how its sphincter wоrked.
Would you lay well? Dos’t wutsh.

Курица, которая снесла золотое яйцо,
Сдохла, заглядывая в промежность,
Чтобы узнать, как это работает.
Хочешь нести золотые яйца? Не смотри.

При чем тут это стихотворение? Дело в том, что в течение последних 20 лет я перевожу русские романы на английский язык, но вообще мало думаю, говорю и пишу о процессе перевода. В этом нет никакого секрета, просто я занимаюсь практикой, а не теорией перевода.

В течение этого периода я перевел романы Герцена, Чернышевского, Достоевского, Тургенева, Толстого, Дружинина, Тура и Арцыбашева — некоторые из этих романов не особенно хорошие произведения искусства, некоторые — неплохие, а некоторые — отличные, но все романы интересные и значительные в русской культуре.

Мой последний проект — перевод романа Владимира Жаботинского “Пятеро” на английский язык. Мне придется признаться в том, что, хотя я родился в еврейской семье и считаю себя евреем, я мало знал о Жаботинском и ничего не знал о его двух русских романах. Несколько лет тому назад я купил и прочел великолепную книгу Рут Вайс “Еврейская литература в стиле модерн”, и там, в главе о Бабеле, она упомянула два романа Жаботинского. Один из них мне показался крайне интересным. В примечании в ее книге я нашел монографию Элис Нахимовской “Русско-еврейская литература и самосознание” — и, прочитав ее, решил, что мне необходимо достать, прочесть и перевести роман Жаботинского на английский язык. Достать его было трудно; прочесть его было труднее; а перевести его было самым трудным предприятием за всю мою творческую карьеру переводчика.

Теория перевода теперь составляет общепризнанную отрасль литературоведения, давно устоявшуюся в России. Когда я перевожу, я представляю себе длинный континуум, одним концом которого является точность и верность по отношению к оригиналу, а другим концом свободность и читабельность перевода. Когда переводчик работает над любым русским текстом, он должен справляться со многими проблемами, включая: 1) русские имена, отчества и фамилии — которые повторяются в стольких разных формах, что бедный читатель часто не знает, кто говорит, кому или о ком; 2) повторения — русское ухо гораздо легче терпит повторения слов и фраз; и 3) уменьшительные, включая и ласкательные, и пренебрежительные формы: красота русского языка, но проклятие жизни переводчика.

Чтобы вам показать известный и мой любимый пример последнего, цитирую абзац из романа Достоевского “Братья Карамазовы”. Отрывок имеет интересное отношение к еврейской теме и к прекрасному городу Одессе:

“К слову о Федоре Павловиче (Карамазове). Он долгое время пред тем прожил не в нашем городе. Года три-четыре по смерти второй жены он отправился на юг России и под конец очутился в Одессе, где и прожил кряду несколько лет. Познакомился он сначала, по его собственным словам, “со многими жидами, жидками, жидишками и жиденятами”, а кончил тем, что под конец даже не только у жидов, но “и у евреев был принят”.

Ах, Федор Михайлович, сжальтесь над бедным переводчиком!

Вот каким оказался мой перевод на английский, бедный, без уменьшительных форм, язык:

A word or two about Fyodor Pavlovich. For some time before this he’d lived elsewhere. Three or four years after the death of his second wife he set off for the south of Russia and finally turned up in Odessa where he lived for several years. At first he made the acquaintance, in his own words, “of many Yids, little Yids, dirty little Yids, and Yidkins”. But he ended up later being received not only by the Yids, but “even by some Jews too”.

Писатель и переводчик Василий Андреевич Жуковский (о балладах которого я давным-давно написал свою докторскую диссертацию), употреблял идею “эквивалента”, чтобы определить задачу переводчика. Т.е. он должен создавать во втором языке подходящий опыт (мысль, чувства, колорит, и т.д.), который дает читателю самое близкое ощущение того, что переводчик испытывает, когда он читает этот текст в оригинале. Благородная цель — к которой я всю жизнь стремлюсь. Жуковский написал:

“Способность воображать и чувствовать сильно, соединенную со способностью находить в языке своем такие выражения, которые соответствовали бы тому, что чувствуешь и воображаешь! Дело не в том, чтобы каждое отдельное слово оригинала было изображено таким же отдельным и то же значащим словом в переводе — но в том, чтобы стих переведенный такое же производил на душу читателя впечатление в целом, как и стих оригинальный”.

Теперь давайте приступим к трем главным проблемам, с которыми я сталкивался в процессе работы над переводом романа Владимира Жаботинского “Пятеро” на английский язык.

Первая проблема — заглавие романа:

В “великом и могучем” русском языке существуют три вида числительных: количественные (раз, два, три), порядковые (первый, второй, третий) и собирательные (двойка, тройка, четверо). Увы, в бедном английском языке нет никаких собирательных числительных. Хотя мне часто хотелось поставить вопрос Герцена “Кто виноват?”, мне казалось, что полезнее задать вопрос Чернышевского “Что делать?”. Приходилось искать подходящий эквивалент. Однако, прежде всего необходимо уточнить, что означает название романа.

Итак: “пятеро” — но пятеро чего? Детей, конечно. Слово “пятеро” употребляется только два раза во всем романе (раз в начале и раз в конце): “...история одной семьи, где было пятеро детей” и “те пятеро мне запомнились...”.

По-русски можно сказать: пятеро детей, пятеро ребят, пятеро их, пятеро нас, их было пятеро, те или эти пятеро, и т.д. Так переводчик должен был во-первых понять значение заглавия и во-вторых выбрать самый лучший английский эквивалент.

Пятеро = Five

Five Children Five Kids Five of Them Five of Us

Но в “великом могучем” английском языке есть другая сложность: артикли (которых, слава богу, нет в русском языке). Пятеро = значит Five или The Five? А если The Five, то почему нет:

The Five Children

The Five Kids

The Five of Them

The Five of Us

Кстати, еще одна сложность: отдел маркетинга хочет, чтобы заглавие вызвало интерес читателя, чтобы он купил и, может быть, даже прочел книгу. Но какой эквивалент изо всех этих возможностей лучше всего достигает этой цели? Так пятеро чего?

Вторая проблема — самая трудная. В XIII главе романа, которая называется “Вроде Декамерона”, Жаботинский описывает веселую экскурсию на море в большой шаланде. В этот вечер один студент в компании “мило пел гаванные песни. Большинство были обычные, но одной я ни до того, ни после не слышал: целый роман”. (79) В следующей главе: “Вставная глава, не для читателя”, рассказчик возвращается к этой песне и “приблизительно [ее] восстановил”. Потом он признается:

“Правда, иногороднему читателю нужен для нее целый словарь... Но, в конце концов, я эту повесть и вообще не для приезжих написал: не поймут, и не надо”.

Если иногороднему читателю нужен целый словарь, горе иностранному читателю. Что ему нужно?

В нашем русском отделе в Мидлсбери Колледже, далеко от Одессы, преподают два носителя русского языка. Я посоветовался с ними об этой песне: показал им текст. Местные слова, топографические подробности, исторические намеки, устарелый словарь, детский язык. Кошмар! Они старались, но никак не могли понять смысл этой песни — и потому я ее не мог перевести. Я обратился к одному человеку в Одессе, с которым я уже год переписывался с тех пор, как я начал работать над этим проектом: Анне Мисюк. Я попросил у нее помощи. Она согласилась, что дело это “действительно непростое” (я бы сказал: адски трудное). Ей пришлось консультироваться с местными специалистами. Они перевели эту гаванную песню со “староодесского языка” на современный русский язык и добавили очень полезные объяснения разных местных слов, исторических терминов, и т.д. Я был в восторге; еще раз посоветовался со своими коллегами в Вермонте, которые с радостью прочли русский перевод, и мы трое наконец-то создали английский эквивалент этой песни.

Третья проблема: образы Жаботинского. В конце романа (в 25-й главе “Гоморра”) рассказчик посещает адвоката, который излагает главную мысль автора об ассимиляции евреев. В этой поразительной главе — суть значения всего произведения. Проза густая, богатая, абстрактная и крайне оригинальная. Самым интересным моментом является следующий образ русской культуры:

“Но нельзя закрывать глаз на то, что первые стадии массовой ассимиляции — тяжелое явление. Русская культура велика и бездонна, как море, и чиста, как море, но когда вы с морского берега сходите в воду, первые сажени приходится плыть среди гнилой тины, щепок, арбузных корок... Ассимиляция начинается именно с разрыхления старых предрассудков...”.

Образ этот и поразительный, и живописный: интересно сочетает абстрактную идею с конкретной картиной. Перевести его надо так, чтобы читатель, говоря словами Жуковского, мог “воображать и чувствовать сильно”, нужно “находить в языке своем такие выражения, которые соответствовали бы тому, что чувствуешь и воображаешь”.

Вот как получилось у меня:

Очень старался. Не знаю я, достиг ли я своей цели. Знаю, без всякого сомнения, что этот роман заслуживает внимания не только славистов и специалистов по еврейской культуре и истории, но и широкого круга англо-говорящих читателей.

Я очень благодарен за возможность представить некоторые проблемы переводчика Жаботинского на родине писателя.

Коло Вальтуха больницы
Были нашии дворы.
В Нюты зонтиком ресницы,
Аж до рота й догоры.
Ей з массивов я в карманах
Миди жменями таскал,
Рвал бузок на трох Фонтанах,
В парке лавриков шукал.

Лаврик, лаврик, выставь рожки,
Я свару тебе картошки.

Откогда большая стала,
Шо то начала крутить:
То одскоч на три квартала,
То хотить и не хотить.
Я хожу то злой, то радый,
Через Нюту мок и сох...
А вже раз под эстакадой мы купалися удвох

Лаврик, лаврик, выставь рожки,
Горько мышке в лапах кошки..

На горе стоить Одесса,
Под низом Андросов мол.
Задавается принцесса,
Бо я в грузчики пойшел.
Раз у год придет до Дюка,
Я вгощу от альвичка...
И— табань, прощай разлука:
Через рыжего шпачка.

Лаврик, лаврик, выставь рожки,
Хто куплял тебе сережки?
Год за годом, вира-майна.
Порт, обжорка, сам один...
Тольки раз шмалю нечайно
Мимо Грецка в Карантин —
У Фанкони сидить Нюта,
На ей шляпка, при ей грек.
Вже не смотрить, вже как будто
Босява не человек.

Лаврик, лаврик, выставь рожки,
Разойшлись наши дорожки.

Nyuta and I lived not far from
Doсtor Valtukha’s hospital.
Her eyelashes were long, arched like an umbrella,
She could touch her mouth and her forehead with them.
I would go diving off the stone jetties
And bring her back handfuls of mussels in my pockets.
I would pick her lilacs near the Three Fountains,
And collect snails for her in the park.

Little snail, little snail, stick out your horns,
I’ll boil up some potatoes for you.

When she grew up,
Nyuta turned capricious:
She would tell me to get lost,
Call me back, then send me to hell.
First angry, then overjoyed,
Now soaked, then dried out — all because of Nyuta.
But once she went skinny-dipping
With me under the pier.

Little snail, little snail, stick out your horns,
The mouse is sad to be caught in the cat’s paws.
Odessa stands on a hill,
The Androsov pier lies below,
Like a princess, Nyuta parades
Before her stevedore.
Once a year she meets me at the Duсe’s tavern,
I treat her to sweets from Alvi’s...
But then — lift your oars, the outing’s over:
Off she goes to the red-headed student.

Little snail, little snail, stick out your horns,
Who bought you those earrings?

Year in, year out, shlepping up and down,
Tramping between harbor and tavern, always alone...
Once on my way from Greek Square
Down to Quarantine Bay —
I caught sight of Nyuta sitting in the Fankoni Cafe,
Wearing a fancy hat, some Greek at her side.
She wouldn’t even look at me, as if
A tramp isn’t a real person.

Little snail, little snail, stick out your horns,
Our paths have diverged.