Дан Мирон (Израиль)
Столица Российского “ДикогоЮга”, город с многочисленным нерусским населением, с красивыми улицами выстроенными итальянскими архитекторами, и гаванью, откуда корабли, груженные украинским зерном, отплывали во все порты Средиземноморья, — это Одесса, которая в империи Романовых была также и городом новой еврейской свободы — как физической, так и духовной.
Хасиды говорили, что адское пламя окружает Одессу уже за сорок верст. А в идишистской пословице город выглядит как образец изобилия и легкости (чтобы обозначить хорошую жизнь говорили, что “живет как сам Б-г в Одессе” — “ви Гот ин Адес”).
Еврейское население составляли торговцы, покинувшие свои семьи вместе с благочестием в родных местечках и без всяких угрызений и затруднений переселилившиеся в портовый город, где они стали брокерами и маклерами, снаряжавшими корабли, отправлявшиеся в дальние страны с грузом сельскохозяйственной продукции украинских полей. Они проводили свое время не только в порту или на бирже (достаточно вспомнить роман Шолом-Алейхема “Менахем-Мендл” и первые письма героя к своей жене Шейне-Шендл), но также с удовольствием и по многу часов просиживали в ресторанах, которые вечерами превращались в кабаре.
К этой публике добавились и “бродцы”, община “маскилов”, — просветителей, которые эмигрировали из города Броды, что в австрийской Галиции. Эмигранты принесли с собой все снаряжение Центрально-Европейского реформистского иудаизма, светское образование и буржуазную респектабельность; они также организовали в своей синагоге хор и установили орган. Итогом взаимодействия этих двух групп стало крепкое сословие еврейского “среднего класса”, которое добилось для своих детей лучшего еврейского образования, чем могла предоставить “черта оседлости”, а также организовало новые синагоги и общественные объединения.
Новые образовательные и общественные институции стали центром притяжения интеллектуальной элиты, так как больше во всей Российской империи ничего подобного не было. Преподаватели, общественные деятели и писатели, все, кто впитал идеи Хаскалы, а позже — нового еврейского национализма, концентрировались в Одессе во второй половине 19 века и составили вскоре некую критическую массу. Они не были больше изолированными единичными индивидуумами или неопределенными группами, ведущими полуподпольное существование в местечках и городках “черты оседлости”, скрывающими свои склонности и обновленное мировоззрение под мрачноватым капотом (лапсердаком) традиционного еврейского образа жизни, без которого они едва ли могли функционировать. В Одессе же еврейская интеллектуальная элита состояла из нескольких десятков дюжин энергичных и экономически независимых людей, могла вести открытый образ жизни, обмениваться мнениями, окружать почтением любимых писателей и развлекаться в компании единомышленников. Они создали такую атмосферу общественного мнения, в которой каждое высказывание мыслителей или заявление общественных деятелей находило в публике отклик и такую культурную жизнь, в которой было широко воспринято просвещение, взвешенное, набравшее силу, пользующееся пристальным вниманием новой еврейской интеллигенции.
Участники этого одесского элитного круга все были в городе пришельцами, рожденными в “черте оседлости” на территории Украины, Белоруссии или Литвы. Разнообразное происхождение наделило их своего рода универсальным всееврейским авторитетом.
В 1860-х годах Одесса стала домом для Переца Смоленскина, Александра Цедербаума, Израиля Аксенфельда и И. И. Лернера. Газета “Гамелиц” и ее приложение, выходившее на идиш, “Кол Мевассер” печатались именно в Одессе и ранний еврейский театр был основан здесь же. Семен Дубнов приехал в 1880-х, он редактировал еврейский национальный журнал “Восход” и основал центр исследований по истории восточноевропейского еврейства.
Одесса также притянула ведущих идишистских писателей, таких как И. Линецкий и Ш. Я. Абрамович (Менделе Мойхер-Сфорим, писавший также и на иврите), который был приглашен в Одессу руководить новой Талмуд-Торой — это было что-то вроде иешивы, но в новом стиле.
Когда возникло движение “Хибат Цион”, Одесса, естественно, стала организующим центром и связующим звеном между Россией и Эрец Исраэль. Ведущие лидеры сионизма и ивритские писатели тяготели к этому месту, включая и Л. Пинскера (сына одного из “бродских” переселенцев) и М. Лилиенблюма. Ашер Гинцберг (Ахад-га-Ам), который за несколько лет стал самым значительным идеологом сионизма в России, приехал сюда в Одессу в конце восьмидесятых. В последующее десятилетие его примеру последовали Шолом-Алейхем, самый известный и популярный среди идишистских писателей того времени и Хаим Нахман Бялик, величайший среди поэтов пишущих на иврите, приглашенный учительствовать в “реформированную” школу, в которой иврит преподавался как живой язык. Одновременно с ивритоязычной и идишистской интеллигенцией здесь процветала и элита, говорившая и писавшая по-русски и творившая особый “южный стиль” в русской литературе. Среди них были такие светочи, как Владимир Зеев Жаботинский, Эдуард Багрицкий, Исаак Бабель.
Одесса стала знаменита в истории еврейской культуры и литературы благодаря понятию “одесский стиль” (или “одесская школа”), этому весьма расплывчатому термину, но термину тем не менее полезному и имеющему историческое значение.
Образцом этого стиля стала созданная Ахад-га-Амом доктрина “духовного сионизма”, образцом в той же степени, как и сама его четкая и прозрачная проза. Он в расширенном виде включает и стилизованные под народную речь рассказы Ш. Я. Абрамовича, богатые и энергией письма и сатирической мощью. Позднее к этому же феномену была причислена и эмоционально насыщенная национальная поэзия Бялика. Хотя все эти проявления одесского стиля и чрезвычайно различаются между собой, все же можно обозначить и их общие черты. А все вместе эти особенности составили систему культурных и литературных норм, которые и оказали самое мощное влияние на ту четверть века, что предшествовала первой мировой войне. Вот четыре основные особенности этой системы:
1. Важность достижения ясности:
ясности логической мысли, основанная на последовательной дедукции, а не на изолированном интуитивном внутреннем мире;
ясности стилизованных описаний с точным отображением деталей физической и социальной реальности;
и ясности эмоционального взаимодействия между поводом (фактом, стимулировавшим чувство) и эффектом (эмоциональной реакции).
2. Сосредоточение на коллективе:
хотя и не запрещалось литературе обращаться к индивидуальной душе, но она была озабочена объединением в широкую систему для просвещения сообщества.
Бялик считался поэтом par excellence, потому что он выразил и интерпретировал опыт своей трудной и бедной юности как метафору, описывающую жизнь народа в целом. Абрамович рассматривался как “художник еврейского народа”, который описал еврейское общество Черты оседлости 19 века и в широком смысле, и в подробностях. Он изобразил целостную национальную общину в противовес созданию индивидуальных портретов.
Ахад-га-Ам был мыслителем, который возвращался непрерывно к коллективному национальному “Я” и его переживанию судьбы при переходе из мира религиозной традиции в этот современный национализм.
3. Сочувствующий критицизм — то, что Ахад-га-Ам называл “ранами от любящей руки”:
это сфера очерков самого Ахад-га-Ама, рассказов Абрамовича, национальной лирики Бялика — в них идеи и представления о реальности, подлежащей критике. Критическое отношение может достигать высот сарказма (как в творчестве Абрамовича) или гнева (так в поэзии Бялика), но резкость его ограничена существующей тесной связью между теми, кто сыплет упреками народу, и самим народом, их полного слияния с его неотъемлемой болью.
4. Последовательность или историчность.
Здесь гораздо больше проявилось влияние Дубнова, чем остальных троих отцов-основателей одесской “школы” и стиля. Изучение и осмысление повседневности должно быть отражено, согласно его концепции, в глубоком историческом понимании событий и ситуаций; и даже наиболее революционная идея не может быть изучена вне контекста продолжительного исторического периода. Принципы этой мировоззренческой модели проистекали из новой эволюционной идеи, развивавшейся и формировавшей общественную мысль и науку о человеке во второй половине девятнадцатого века.
Каждое утверждение или заключение об историческом явлении должно опираться на аргументы, содержащие опыт минувших времен, — стилистически, концептуально и метафорически. Сионизм, например, понимался как стремление к будущему, укорененному в прошлом. Иудаизм рассматривался, как национальный опыт, базирующийся на этике библейских пророков.
Эти одесские авторы были скептичны по отношению к системе “рационального” оживления иврита, которую практиковала в Иерусалиме семья Бен-Иегуды и подозрительны к новаторству варшавских писателей таких, как Ицхок Лейбуш Перец и Давид Фришман. Натуралистичное изображение современной социальной реальности (в духе “ Нового подхода”), если только под ним не просматривалась хотя бы незначительная историческая глубина, отбрасывалось как поверхностное и эфемерное.
Например, поэмы-“идиллии” Черняховского с их широкой установкой на стилизацию и иронию, тепло приветствовались. Но Черняховский как автор стихотворений, написанных упругим слогом и бурных по лексике, содержавших страстный призыв к освобождению от прошлого, был отвергнут.
Так же и ницшеанская революция Бердичевского, выраженная эмоциональным и насыщенным метафорами языком со взрывами непоследовательного лиризма, пришлась не по вкусу защитникам одесского стиля. Они требовали инноваций, укорененных в прошлом, в их понимании и настоящее, и будущее содержали древнее наследие, наиболее важную составляющую национального “Я”.
Согласно формулировке Ахад-га-Ама самосознание, оторванное от своих корней, — полагали они,- высыхает и гибнет.
Итак, одесская школа создала линию классицистской перспективы в мышлении, литературе и даже в общественной и частной деятельности еврейских интеллектуалов эпохи модерна. Эта установка помогла укрепить сознание того, что прочность современной еврейской культуры базируется на исторических истоках. В то же время одна из сторон одесского стиля — определенная ограниченность и авторитарность — отрицалась и отвергалась современными еврейскими романтиками, а позже и модернистами. Притом, что многие литераторы тянулись в Одессу из городов и городков “черты оседлости”, И. Х. Бреннер, например, избежал заехать туда по дороге в Эрец Исраэль; это его просто не интересовало.
В любом случае Одесский классицизм (в широком смысле он включал в себя и романтизм Бялика) был деятельной системой, ведущей, структурирующей и нормообразующей вплоть до конца первой мировой войны.
То же, что стояло за конкретной тематикой Одесской школы, то, что было собственно Одессой, столицей еврейской литературы на протяжении жизни двух поколений — стало одним из образов, метафорой, почти мифом. В каждом углу “черты оседлости” молодые люди, стремящиеся к свободе, самовыражению, образованию и искусству, мечтали об Одессе. Они притекали туда сотнями, когда-то среди них был и юный Бялик, сбежавший из Воложинской иешивы. Мечтой этих молодых людей было согреться в теплой атмосфере, создаваемой великими писателями и лидерами. Даже когда Одесская школа иссякла сама по себе, а ее творческая сила сохранялась лишь в памяти, ивритская культура продолжала развертывать Одесскую мечту, мечту, которую Элиезер Штейнман — в своем творчестве ушедший далеко от Одесской школы — определил как “мед Одессы” (или “солнце Одессы”).
Для молодых евреев по всей России, изголодавшихся по знаниям, Одесса была, конечно, настоящими медовыми сотами, чья сладость влекла молодежь отовсюду. Те, кто однажды побывали и пожили здесь, а потом уехали в другие места, продолжали томиться и тосковать по этому городу и лелеяли надежду на возвращение на его улицы, как выразил это в своих стихах Иегуда Карни:
Почти четыре года я в ссылке,
Беженец из милой Одессы,
Но пройдет четвертый, и я вернусь сюда,
Чтобы вдохнуть опять счастье здешней весны.
Счастье твоей весны и пламя твоего лета,
А еще большее чудо — твоя осень.
Для Одессы созданы две весны:
Великолепно ее серебро, но и золото ее — роскошно.
Много было попыток возродить Одессу хоть где-нибудь, но главным образом — в Эрец Исраэль. С. Бен-Цион старался создать что-то вроде миниатюрной литературной Одессы в Яффо времен Второй алии; Агнон, впрочем, обрисовал эту попытку как пародию на реальную Одессу.
Бялик, когда приехал в Страну в середине 1920-х годов, то собрал вокруг себя группу литераторов, художников, гуманитариев, которую Ури Цви Гринберг насмешливо именовал “Палестинской Одессой” культурного истеблишмента. Фактически все подобные попытки дублировать Одессу оказались безуспешными, оказываясь в результате бледной или забавной имитацией.
Ивритская Одесса была феноменом определенного времени, невоспроизводимым вне этого времени и пространства. Историческое соединение непринужденности и воспитанности, модернизма и традиционализма, свободы и самоограничения, которое процветало в пронизанном солнцем городе на берегах Черного моря в те десятилетия, что пролегли между началом угасания Хаскалы и подписанием Бальфурской Декларации, не может быть воссоздано уже никогда. Память об этой Одессе сохранялась в сердцах многих людей, как сияющее отражение города, как источник постоянной тоски по нему; так Шолом-Алейхем однажды написал: “Hoy Ades, hoy Ades\ Bilodayikh ani mes”, что в переводе с идиш означает: “Ах, Одесса, Одесса/ Я, как мертвый, без тебя”.
|
Программы Общественной организации "Общинный дом еврейских знаний "МОРИЯ" осуществляются при содействии Еврейского распределительного комитета "Джойнт" и еврейской общины г.Балтимор (США). |