Альманах "МОРИЯ" № 1 (2004 г.)

Steven J. Zipperstein — Стивен Ципперштейн (США)

How things were done in Odessa —
Как это делалось в одессе

В интригующей и довольно эксцентричной книге, опубликованной около десяти лет тому назад, историк литературы Морис Фридберг проанализировал множество интервью с эмигрантами, преимущественно евреями, приехавшими в США из Одессы в 1970-х годах. Он хотел оценить их чувство города и проверить, осталось ли для них таким же впечатление, выраженное Бабелем в его письме середины 1930-х. Он не цитировал особо этот бабелевский комментарий, но влияние образа великого русско-еврейского писателя — чье имя теперь приложимо к Одессе так же, как имя Джойса к Дублину или Диккенса к Лондону — в книге очевидно насквозь. Фридберг даже дает своей книге заголовок хорошо известного бабелевского рассказа из цикла, посвященного жестокому и гордому одесскому гангстеру Бене Крику: “Как это делалось в Одессе”. Фридберг полагает, что для тех, кто никогда не сталкивался с Одессой в реальности, тема этого города и теперь многое значит, благодаря остроумию Бабеля и его образам неправдоподобно поэтических бандитов.

Вероятно самой заметной особенностью, выявленной в процессе изучения эмигрантских интервью, является странная связь между их горьким неприязненным раздраженным отношением к оставленному быту, к материи повседневной жизни в Одессе, — взять, например, ужасную, тесную, непомерную перенаселенность квартир (даже по советским стандартам), высокий уровень преступности, подчеркнуто выраженный антисемитизм — и постоянством эклектических воспоминаний о самом городе. “В них сохраняются впечатления”, — пишет Фридберг, — “что что-то из среды бабелевских рассказов… пережило сталинские десятилетия давящего однообразия… Одесса оказалась более разноцветной, более мужественной, более непочтительной”.

Историк городского проектирования Фредерик В. Скиннер заметил почти такую же аномалию, когда изучал Одессу империалистического периода. В Одессе, как он утверждает, “было очень мало такого, что можно было считать по-настоящему уникальным. Все города Империи, несмотря на региональные различия и особенные исторические события, которые тоже разнили их, действовали в единых, в целом, рамках отношений между государством и обществом, стремясь стандартизировать любой опыт, выходящий за эти рамки”.

Скиннер, однако, также замечает, что этот любопытный город, грубоватый, но неплохо обустроенный и вольно дышащий, часто ассоциировался в то время как реминисценция Сиэттла или Сан-Франциско, но не Ростова-на-Дону или Херсона. Около середины XIX века это был город с гниющими гаванями, улицами, по большей части немощеными, не освещенными и небезопасными, и недостаточным водоснабжением, что вызвало жалобы сосланного сюда ненадолго поэта Пушкина, на то, что вино было дешевле в Одессе, чем вода.

Но в этом городе есть также и хвастливо щедрая и одухотворенная публика, есть общественные здания культурного назначения, есть великолепный променад над морем, затененные акациями бульвары, прославленная экономическая живость (much-praised economic elan), и, по словам местных шутников, интенсивность городской жизни может соперничать с Парижем или, на худой конец, с Марселем. (Как пояснил отец Горио в одноименном романе Бальзака, еще в 1830-х годах Одесса была местом, где даже француз мечтал быстро разбогатеть). Некоторым ее поклонникам не нравились страсть к сенсациям и шумным, диким преувеличениям. Чехов, известный своей ненавистью к разговорам с журналистами о своих незаконченных работах, сохранял особое бешенство для одесских журналистов. “Ради Бога, не говорите одесским журналистам”, — эта фраза была у него всегда наготове. Константин Паустовский вспоминал в своих мемуарах о превращении, которое претерпело в одной из городских газет обычное решение городской думы: “От радости за такое решение, — начинает газета, — мы должны выкрасить наше одесское небо в розовый цвет и аплодировать городской думе с крыш”.

Вот, что следует отметить ясно и определенно: в Одессе, — что отличало ее от других городов в России, как имперского, так и советского периодов, и с чем соглашались даже ее недруги, — была своя, отчетливая и красочная манера говорить, характерная для большинства ее населения.

“Одесса, — писал Бабель в одном из своих первых опубликованных очерков в 1916 году, — это ужасный город. Ее всезнайство. Вместо того, чтобы сказать “большая разница”, здесь люди говорят “две большие разницы”, и вместо “туда и сюда”, они произносят “тудою и сюдою”!

Примеров одесской речи — искаженной, нередко сознательно, и даже откровенно-абсурдной смеси русского, идиш, украинского и других языков — легион. Вот простейшие из них: “Не дойти мне туда, куда я иду”, “Если ты хочешь кушать, ты должен знать, как продать рукава от жилетки”, “Большая половина”, томаты назывались “красненькие”. Бабель и его вторая жена в Одессе в 1935 году стояли в хлебном магазине, когда туда зашел человек, огляделся в замешательстве и заявил: “Граждане, хлеб планирует быть здесь?”. “Бабель шепнул мне”, — пишет в воспоминаниях его жена, — “так говорит Одесса”. Она также вспоминает, как во время публичного чтения рассказов Бабель получил такую записку из аудитории: “Товарищ Бабель, что это люди носятся с “Тихим Доном”, когда Вы дали нам Беню Крика?”

Бабель превосходно владел этой риторической игровой связью бравады и расчетливо-сознательного заявления с двойным смыслом. (“Главное изобретение Бабеля, — писал критик Виктор Шкловский, — состоит в том, чтобы говорить одним тоном о звездах и гонорее”). Другие местные писатели, а город был благословлен многими настоящими талантами, в некоторых случаях, выдающимися писателями, пишущими на русском, идиш, иврите и других языках, — часто замечали эти же особенности, и они обычно нравились им.

Паустовский в своих воспоминаниях описывает, как он, молодой журналист, в Одессе, в начале 1920-х регулярно внимательно изучал местную прессу не ради новостей, но ради характерных оборотов и фраз. Он вспоминает, что самым любимым для него было такое погребальное объявление “Могучий дуб Хайм Вольф Серебряный рухнул, и его осиротевшие ветви согнулись в глубокой скорби. Погребальная процессия на 2-е еврейское кладбище начнется в…”. Нет сомнения, что подробности одесской жизни, рассказанные в мучительно красивых фантастических рассказах Бабеля, вымышлены; но все это взято из осязаемо реальной культурной среды, которую он оформил в веселые речевые обороты, вложенные в уста Бени Крика. В рассказе “Как это делалось в Одессе” после того, как один из Бениных бандитов во время грабежа случайно выстрелил и убил служащего, Беня приходит в дом к его горюющей матери, парадно “одетый в шоколадный пиджак...”, и начинает говорить:

“Тетя Песя, — сказал тогда Беня всклокоченной старушке, валявшейся на полу, — если вам нужна моя жизнь, вы можете получить ее, но ошибаются все, даже бог. Вышла громадная ошибка, тетя Песя. Но разве со стороны бога не было ошибкой поселить евреев в России, чтобы они мучились, как в аду? И чем было бы плохо, если бы евреи жили в Швейцарии, где их окружали бы первоклассные озера, гористый воздух и сплошные французы? ошибаются все, даже бог”.

Возвратимся к этому городу, где увязаны в едином пространстве броская оригинальность и приземленная, даже мрачная, провинциальность. Как удержаться между этими двумя, казалось бы взаимоисключающими, но в то же время, безусловно верными описаниями?

Одесса была и остается красивым городом, особенно ее городской центр, который остался более или менее нетронутым, несмотря на опустошения вследствие равнодушия местных властей имперского времени, послереволюционного упадка, жестокости румын в военное время, оцепенения сталинской эпохи и последующих десятилетий серости. Местный ракушечник, широко применявшийся в жилищном строительстве, был мягкий и податливый, и это означало создание грациозных впечатляющих фасадов зданий, но также и жуткую грязь на улицах на протяжении большей части года. Великолепные, причудливые ворота украшали многие из этих домов в центре города — в витиеватых сплетениях на них как бы случайно возникали, впечатляя и радуя, изображения птиц, облаков, многоцветных сцен; и эти видения углубляли ощущение того, что сам город излучает высокого уровня человечное обаяние и даже радость.

Многонациональное происхождение города имело, по крайней мере, в течение первых нескольких десятилетий, решающее значение в структуре ткани местной жизни: повседневная регистрация деятельности городской хлебной биржи была первоначально установлена в Греции, а уличные указатели были написаны по-итальянски и по-русски. Население первоначально включало евреев, греков, молдаван, турок, караимов, болгар, армян, а также немалое число итальянцев и французов. “Самая пестрая смесь национальностей, которую я когда-нибудь видел”, — восклицал опытный немецкий путешественник в 1847 году. (Местный фольклор считает, что знаменитая красота одесских женщин является побочным продуктом этого благотворного многонационального смешения).

К концу XIX века, наверняка, мало что осталось от итальянского и французского влияний, разве что роскошные с виду популярные кафе, из которых “Кафе Фанкони” было самым известным. Даже некогда могущественные греческие коммерсанты покинули город в целом к 1860-м, вытесненные еврейскими конкурентами. И все же там оставалось больше иностранцев, чем их можно было найти в Москве конца века. И там по-прежнему тепло и с удовольствием говорили об основателях города, таких авантюристах, как Иосиф де Рибас (который отвоевал это место у турок в 1879 году) или таком здравомыслящем изобретательном администраторе, каким был Арман Эммануэль Дюк де Ришелье, чье влияние сохранялось особенно долго и сильно. Он был потомком известного французского государственного деятеля, влиятельным в начале XIX века губернатором и градоначальником, чья статуя стоит на вершине знаменитой одесской лестницы, ставшей общеизвестной благодаря Эйзенштейну, режиссеру фильма “Броненосец Потемкин”. “Оставь это Дюку” — сохранилось такое местное кодовое выражение для обозначения промедления вместо активных действий, например, на местной зерноторговой сцене, — этакий кивок в направлении одесского средиземноморского склада ума.

Сравнительно умеренный климат способствовал тому, что жизнь по большей части проводилась вне дома, обычно в многочисленных дворах, окруженных домами, так была застроена, по крайней мере, центральная часть города. Мягкий туман, часто окутывающий Одессу, великолепное сочетание видов моря и неба, и общественные здания — красивые, но не величественные и не массивные, построенные для развития торговли, содействия удовольствиям и бизнесу, не посвященные ни империи, ни религии — все это трудно было не любить, особенно тем, кто жил там.

А еще особенно, — и это широко отмечалось также и далеко за границами города, — ценились в Одессе ее многообразные музыкальные достижения. Музыка была страстью местных жителей — театры Одессы, позднее — оперный театр, были их гордостью. Дети, которых обучал мастер скрипки Столярский (он держал “фабрику чудо-детей” — так Бабель описывал его в этнографически тревожном рассказе “Пробуждение”), лидировали в русской музыке на протяжении почти всего ХХ столетия. В многочисленных городских кабаре и других местах играли еврейские клезмеры, румыны, цыгане и другие. Их мелодии сливались вместе, чтобы образовать то самое звучание, к которому со вниманием отнеслись специалисты, изучавшие массовую культуру России, и которое они признали в качестве особого фактора влияния на русский джаз ХХ века.

Можно не сомневаться, что многие, кто считал Одессу своим домом, так или иначе, окончательно покидали ее ради более значительных и великих мест, как бы для того, чтобы оставить свою подпись на большем полотне (среди них видим на грани веков фигуры евреев: Жаботинского, Ахад-га — Ама, Дубнова и Бабеля). Но с удивительной частотой они никогда не прекращали стремиться к ней, прославлять ее провинциальные, неброские, но постоянные чары.

Город, хорошо известный своей оживленной непочтительностью, внушал, однако, глубокое благоговение своим сынам и дочерям вблизи и неожиданно сильное — издалека. (Это стало предметом изучения для Патрисии Херлихи, может быть, наилучшей, наиболее внимательной из всех историков, изучавших Российскую империю: ее великолепная книга “Одесса: История, 1794-1919” опубликована в 1986 году). Выдающийся эрудит, изысканный историк-краевед, Александр Дерибас, потомок основателя города, писал его историю как раз перед первой мировой войной. Жаботинский прославил Одессу широко, с любовью, хоть и с характерным сарказмом в своем романе “Пятеро”, который написал спустя десятилетия после того, как покинул город. Бабель вспоминает свою последнюю беседу со своим другом, поэтом Эдуардом Багрицким: “Мы согласились, что настало время уйти из чужих городов, время вернуться домой, в Одессу, получить маленький домик на Ближних Мельницах, писать воспоминания, стареть… Мы видели себя стариками, лукавыми, дородными стариками, греющимися на одесском солнце, на бульваре у моря, и провожающими женщин долгими пристальными взглядами”.

Особый, экономически плодотворный статус режима порто-франко в первой половине XIX века позволил наполнить магазины Одессы роскошными товарами, породил поколения местных бандитов и цветущий черный рынок. Отдаленность от остальных больших и древних русских городов, включая Киев, избавило ее от внешнего влияния. Ей оставалось развивать свой собственный, особенный стиль, сохраняя следы проходящих волна за волной провинциалов, русских и украинских крестьян, евреев и других. Для многих это был первый город, с которым они столкнулись — многие местные поговорки упирались в такие рефрены: “Это тебе Одесса, а не какой-нибудь однолошадный городок вроде Винницы” — и они приходили сюда в поисках работы, образования, головокружительной беспредельности выбора, чувственности и анонимности, которые может предоставить только город.

Этот город рос быстрее всех в Империи (его население утроилось за период между 1860 и 1892 годами, достигнув приблизительно 400.000 человек), причем евреи составляли треть его населения. Огромное большинство этих евреев были бедными — мелкие ремесленники и торговцы, различные посредники со случайными заработками, немало просто обедневших неудачников с нивы зерновой торговли, были доведенные до отчаяния евреи, собиравшие подаяния на поддержку родных городков, вроде Винницы.

Огромное большинство из евреев, умерших в 1890-х, не могли быть похоронены без вспомоществования их семьям со стороны общины для покрытия погребальных расходов; только 45% жителей города родились в нем — по данным на 1897 год. В исследовании, выполненном для Русского общества здравоохранения, утверждается, что смертность мальчиков, посещающих хедеры в специфически еврейском и непреодолимо бедном районе Одессы — Молдаванке, опасно велика. Согласно этому (возможно, искаженному, но все еще показательному) отчету 1903 года, она была вдвое выше средней из-за длительного многочасового пребывания без каких-либо движений в плохо вентилируемых, ужасных помещениях.

На Молдаванке и — все больше к концу XIX века — в других промышленных пригородах, таких, как Пересыпь, селились бедные крестьяне, в большинстве украинцы, устремлявшиеся в город в поисках работы на фабриках, в порту и на железной дороге. К концу XIX века среди них возникли самодеятельные ополчения — “рабочие дружины” (socialist militants). Это были случайно собранные группы, чьи участники принадлежали к несметному числу несемейных мужчин, сезонных рабочих, только что приехавших из сел и пригородов и живших, как правило, в ужасных барачных условиях, тех условиях, что наплодили позорных погромщиков в 1880-х, 1890-х и позже.

Одесса была местом первых российских погромов, которыми взорвалась первоначальная настроенность греков против евреев, соперников на местном рынке зерна, разрешаемая вначале лишь потасовками.

Это случалось в 1821 и 1858 годах, погром 1871 года был значительно более масштабным и причинил несравненно больше разрушений. Город видел организованное (mounting) антиеврейское насилие и в следующие, бурные и тяжелые десятилетия. В итоге незавершенной революции 1905 года, которая породила особенно жестокие беззакония в отношении евреев везде в России, в Одессе городская дума стала действовать открыто и злостно антисемитски.

Не удивительно, что Одесса — торговый порт, центр предпринимательства, банков и кредита, оптовой и розничной торговли, а также, в известном смысле, крупнейший оздоровительный курорт, с ее улицами, обрамленными линиями магазинов, среди которых многие торговали предметами роскоши, имела в составе своего населения много служащих и приказчиков, и многие из них были евреями. Описание типичной невеселой повседневной жизни младшего служащего или приказчика оставил местный историк и автор работ по состоянию сословия российских и, в особенности, одесских служащих позднего периода империи А. М. Гудван: “Прежде, чем ученик клерка выучится чему-то в коммерции, он должен был примерить на себе все виды тяжелых испытаний и лишений, мало что общего имевших с коммерцией. Ученик приказчика вставал раньше всех, зачастую в четыре тридцать или пять часов утра, чтобы подмести в магазине, нанести дров, почистить хозяйскую обувь и одежду, растопить самовар, помыть посуду и помочь повару на кухне. Затем ему предстояло провести на ногах весь день, доставляя покупки, распаковывая товары, или стоя на улице при любой погоде и в любое время года, чтобы зазвать посетителей в магазин. Ученики шли спать позже всех других в магазине, в полдвенадцатого или в полночь. Таким образом, рабочий день ученика служащего длился девятнадцать или двадцать часов”.

Женщины-служащие были особо уязвимы для сексуального преследования со стороны работодателей и менеджеров. Гудван сам проявил себя как крупнейший деятель в борьбе за расширение прав служащих-женщин. (Вообще Одесса стала центром общественных инноваций для девушек и женщин, именно здесь прошла большая часть деятельности выдающейся деятельницы еврейского образования Марии Сакер, которая была, вероятно, самой первой (в 1868 году) еврейской женщиной, чьи публикации появились на страницах российской прессы).

Имея интенсивно работающий порт и подвижное, непропорционально многочисленное мужское население, Одесса, разумеется, дала рост числу борделей, которые, по большей части, — но не исключительно, — были прилажены и приближены к порту, и немало из них принадлежало евреям. Очевидно, что владельцы одесских борделей распространяли свои умения и навыки и за границей и сыграли выдающуюся роль на сцене сексбизнеса, например, в новой, переживающей становление Аргентине. “Человек из Буэнос-Айреса”, описанный Шолом-Алейхемом, скорее всего, происходил из Одессы.

Еврейские богачи или, по крайней мере, значительное их число из местного еврейского среднего класса, уже охваченные аккультурацией и говорившие по-русски, жившие, как предполагала известная идишистская поговорка, “как бог в Одессе”, рассматривались как евреями, так и представителями других национальностей, как характернейший признак Одессы. Еврейские купцы, несколько сотен выходцев из галицийского города Броды, на запад от русской границы, поселились здесь еще в 1820-х, а к 1860-м их число выросло. Они и другие евреи вырвали контроль над местной зерновой торговлей из рук небольшой группы ранее доминировавших в ней греческих семей. В этом “пшеничном городе” (“wheat city”), как часто называли Одессу, вопреки экономическому спаду, уже в 1860-е гг., когда конкуренция со стороны других черноморских портов, а вскоре и со стороны Северной Америки начала уже ощущаться, общее количество экспортируемого хлеба оценивалось в 51.372.000 рублей в 1872 году. В начале 1840-х гг. через одесский порт экспортировалось больше зерна, чем через любой другой порт Европы. К этому времени евреи владели большей частью местной розничной торговли хлебом, включая и огромные хорошо оборудованные склады в центре города; они построили синагоги, из которых самой выдающейся и богатой была Бродская синагога, в которой пели лучшие канторы России, как, например, знаменитый Пинхас Миньковский.

Еврейская аккультурация здесь не была порождена, как обычно во всей России, исключительно интеллектуальной позицией, стремлением к ассимиляции или модернистскими декларациями, но очевидным и точным экономическим смыслом. Уже в 1830-х хорошее знание языков, включая русский, арифметики и владение другими общешкольными навыками позволили евреям получать рабочие места в Одессе. Такие обещания благополучия или хотя бы социальной мобильности были побудительным мотивом к аккультурации и напоминали факторы, определявшие жизнь евреев в Западной и Центральной Европе.

К 1880-м в городе проживало уже значительное количество русскоговорящих евреев во втором поколении. Не обращая особого внимания на суровости и препятствия, внедряемые русским антисемитизмом, они обычно жили в относительном комфорте и в состоянии культурного взаимодействия с окружавшим их русским миром. (Когда лидер палестинофильского движения Леон Пинскер, выдающийся деятель и широко признанный в городе врач, умер в 1891 году, то оказалось, что по завещанию он пожертвовал большую часть своего имущества по нееврейским, а не по еврейским мотивам). Это означало, что в Одессе — как и в ряде других городов Черноморского и Азовского региона — уже были к настоящему моменту в большинстве молодые евреи, не испытывающие стремления или потребности бунтовать против культуры штеттлов. Для них она была уже слишком отдаленной, даже чуждой, чтобы раздражать или вдохновлять.

Уже в 1826 году здесь была открыта еврейская школа, в которой обучали и нееврейским предметам, первая такого рода школа в России. Она послужила, в свою очередь, примером для создания многих других, меньших частных еврейских школ, включая первоклассные новые еврейские школы для девочек и, судя по всему, для трансформации общинной Талмуд-торы, школы для нищих и сирот, в одну из образцовых современных еврейских институций в стране. Один из титанов литературы на идиш, широко почитаемый как ее Дедушка, Менделе Мойхер Сфорим, был несколько десятилетий директором этой Талмуд-торы.

Все множество культурных институций и социальных служб, снабжавших русифицированных еврейских заказчиков, имело здесь успех, тогда как везде в других местах эти проекты проваливались. В их числе — русскоязычные газеты (впервые основанные еще в 1860-х), особо активное отделение Петербургского Общества просвещения евреев России, хорошо устроенная еврейская больница, обслуживавшая не евреев так же, как и евреев. Город гордился активным и прогрессивным обществом приказчиков-евреев (с великолепной библиотекой, вероятно каталогизированной Симоном Дубновым и Ахад-га-Амом).

К середине 19 века это был город, хорошо известный поддержкой обновленных еврейских институций, и в их тени верностью установлениям традиционным. По некоторым подсчетам, здесь к 1870-м гг. около 90% магазинов, принадлежавших евреям, были открыты в шаббат. Город был настолько известен как невосприимчивый к традиционному иудаизму, что в известную поговорку “адский огонь горит в семи милях вокруг Одессы” широко верили и ее часто повторяли. Эта дурная слава Одессы в сознании евреев-традиционалистов укоренилась до того, что широко распространившаяся опустошительная рецессия 1874 года, тяжело сказавшаяся на экономической жизни Одессы, была описана в ортодоксальной ивритской газете Ha-Lebanon как факт дьявольского возмездия.

В бабелевской “Конармии”, местечковый ребе говорит рассказчику, когда узнает, что тот из Одессы, о том, что Одесса “Благочестивый город, звезда нашего изгнания, невольный колодезь наших бедствий”, и эти слова столь явно ироничны, что их абсурдность представляется Бабелю очевидной для всех. Ясное дело, ортодоксальные евреи жили и даже процветали в Одессе, но ее еврейская община не определялась их ценностями, поскольку модернисты обосновали здесь свой существенный и жизнерадостный плацдарм еще в 1820 и 1830-х гг.

К концу столетия город был хорошо известен среди евреев и ничего удивительного, что он вызывал опасения как мощное пространство ассимиляции, захватывающее не столько интеллект, сколько темперамент, манеры, способ поведения, речь, походку. Лев Троцкий записывает в автобиографии “Моя жизнь” впечатления своей жизни в Одессе, когда был школьником, приехавшим в город из деревни (редкое, но отнюдь не невероятное место происхождения для русских евреев в этот период). Здесь, в благовоспитанном, читающем буржуазном доме он был впервые приобщен к обычаям городской жизни: “отходить ко сну в определенное время, говорить “доброе утро”, содержать руки и ногти в чистоте, не есть с ножа, не опаздывать, всегда благодарить слуг, не говорить о людях дурно за их спинами… Каждый день мне открывался какой-то аспект культурного окружения, более значительный, чем тот, который я усвоил в первые девять лет моей жизни”.

Влияние Одессы на Троцкого — он позже явился кем-то вроде дэнди среди обычно простоватых русских большевиков — куда более типично, чем влияние, которое она оказала, скажем, на Ахад-га-Ама, тоже крестьянского происхождения, который предстал потом как гигант городского ивритского литературного классицизма. Однако, для довольно узкого, утонченного, изолированного и, вероятно, высоко влиятельного окружения Ахад-га-Ама, — состоявшего из Бялика, Менделе (Мойхер-Сфорима), Дубнова, Левинского и других, тех, кто пришел, чтобы овладеть эпицентром еврейского культурно-национального возрождения, — город был образцовой лабораторией, духовным центром, непохожим на все когда-либо известные другие. Я писал в своей книге “Неуловимый пророк: Ахад-га-Ам и происхождение Сионизма” (‘Elusive Priphet: Ahad Ha’Am and the Origins of Zionism’):

“Возрождению культурной жизни одесского кружка Ахад-га-Ама послужил способ, которым — но только в относительно короткий период от 1880-х до конца века — объединялись там интеллектуальные, культурные и политические факторы: еврейские и нееврейские, политические, литературные, местные и общерусские. Эти влияния соединились, чтобы образовать переход к тому, что, как утверждал Ахад-га-Ам, было квинтэссенцией еврейского модернизма. Центральным, по его мнению, было взаимодействие между долговременными городскими культурными традициями и сравнительной свободой (особенно от еврейского традиционализма) и все более притеснительной местной властью, стремившейся подрезать устремления одесских еврейских либералов…

Одесса была естественным местом для экспериментирования и также местом, где тот же Ахад-га-Ам знал, что в нем видят еврея, и он по-прежнему ненавидим как еврей. Одесса подкрепляла веру в то, что национальность (национальная идентичность) является самоочевидной: неизменной, прочной, но отнюдь не неподвижной в своих основных формах. Культура штеттла была достаточно сдержанной, чтобы не подавлять и при этом довольно близкой ( в пределах самого города — на Молдаванке), чтобы служить постоянным ближайшим напоминанием о своем бедственном положении, уязвимости, нужде”.

Ключ к долговременному вдохновляющему воздействию города на культурные фигуры столь несравненного масштаба, как Ахад-га-Ам, сатирики Ильф и Петров, скрипачи Миша Эльман и Давид Ойстрах — в его компактном, даже человечном размере городского центра. Можно не торопясь пройтись от одесского железнодорожного вокзала до Приморского бульвара, откуда открывается вид на море, за двадцать, от силы тридцать минут. Ахад-га-Ам мог прогуляться от скромной квартиры Дубнова на продуваемой ветром улице в полуквартале от моря до одесской Бродской синагоги в пяти минутах от нее или около того. Знал ли он Бабеля или нет, но он мог ещё за пять минут дойти до дома его родных, которые жили недалеко от угла Бродской синагоги на роскошной, как бульвар, Ришельевской. Дома в центре обычно не превышают пяти этажей. Это был город, построенный вполне сознательно и, в целом, успешно, в человеческих масштабах.

На краю всего этого, у подножья крутого утеса, внизу каскада лестниц, лежало море, и Одесса была связана с остальным миром посредством судов, и, конечно, телеграфом и железной дорогой. Воздействие этого мира чувствовалось здесь постоянно — город был, уже в ранние 1820-е годы, крупнейшим центром греческого национализма, позже и поляки использовали его в качестве своего революционного центра. Царские чиновники часто жаловались, и не всегда несправедливо, что его лихорадочно работающий порт, его деньги, многонациональное население и существенная отдаленность, особенно до введения железнодорожного сообщения, от российского имперского центра, делали его очагом радикализма. И, разумеется, именно здесь сионизм был, если угодно, текстуально утвержден, впервые институционально организован и, — благодаря порту, — разнесен по свету своими создателями, связанными идеей возвращения в Палестину, пионерами.

При своей малой величине город был пространством дорогих и честолюбивых устремлений в этой взаимной игре неопытностей и претензий, он занял свое драматически высокое положение, высовывающегося из-за спины своей собственной страны, он жил постоянными контактами с дальними экзотическими странами, он стоял особняком и в период Российской империи и даже в советский период.

Сегодня, для тех, кто не читал Бабеля, или Ильфа и Петрова, или Жаботинского, Одесса неожиданно появляется как место, ставшее рассадником для нового броско возрождающегося бруклинского Брайтон-Бич, а также изобильного влияния русского криминала с его, теперь — всемирным, богатством. Для сравнительно небольшого города, нового на мировой сцене, отдаленного от российских имперских и советских центров, его роль в высокой культуре, низкой культуре, мировой экономике, равно как законной, так и незаконной, была экстраординарной. Еврейскую историю непросто понять, если не видеть в Одессе центр интеллектуальной жизни наряду, скажем, с Веной, Прагой или Берлином. Но при всей эксцентричности этой мысли — это правда, правда, но непростая: ведь часто одесские интеллектуалы, где бы они ни поселялись, признавались в том, что вдохновляло их творчество как раз то, что местная культурная среда была вполне равнодушна к их главным интересам.

Что Одесса притягивала их, и продолжала притягивать долго после разрыва с ней, после отъезда в те места, в которых нет свойственной ей вульгарности, но также нет ее жизнелюбия и живости, остается правдой тоже. “В Одессе, — пишет Бабель, — сладкие и щемящие весенние вечера, пряный аромат акаций, луна наполняется неподвижным воздухом, неотразимый свет сияет над темным морем”.