Марк Найдорф
1. Тоталитаризм и война
Характерная для ХХ века идея и практика всестороннего доминирования государства над обществом, называемая “тоталитаризмом”, получила весьма значительное распространение, обосновавшись на более или менее длительный срок в различных странах почти на всех населенных континентах Земли. Изучение силы и слабости тоталитаризма в аспектах экономики, политики, морали, искусства и права имеет свою историю, почти равную по продолжительности истории самого явления. Но как культурная система тоталитаризм изучен пока в меньшей мере, хотя очевидно, что именно культурная укорененность в обществе делала эту политическую систему в одних случаях устойчивой и долгосрочной, тогда как в других случаях общественные устройства лишь склонялись к тоталитаризму, но не допускали его.
Предлагаемая статья посвящена одному культурологическому аспекту тоталитаризма, а именно тому обстоятельству, что образ войны составляет, по-видимому, необходимый элемент структуры принятых тоталитарными обществами представлений о мире и о себе в нем. Известно, что война и тоталитаризм тесно связаны и что Первая мировая война стала социальным полигоном для выработки основных механизмов тоталитаризма. Но и в дальнейшем тоталитарные страны не скрывали того, что в прошлых и будущих войнах их общества находят свой смысл, цель и вдохновение.
Понятие “тоталитаризма” (первоначально в виде прилагательного: “тоталитарный”) родилось и вошло в употребление уже в начале 20-х годов в статьях итальянских антифашистов. Однако Италия не только произвела на свет понятие “тоталитаризма”, но и стала примером политического режима, который сам себя гордо именовал “тоталитарным”: уже в июне 1925 года Муссолини заявлял о “неудержимой тоталитарной воле” фашизма, этот же термин систематически использовал официальный философ режима — Джованни Джентиле (Gentile, Giovanni, 1875-1944)1. Основной ценностью в тоталитарных обществах полагалась их целостность (лат. totalis — весь, полный, целый), достигнутая путем отказа от либеральных свобод в пользу всеобщего государственного принуждения и контроля.
Исторически возникновение и быстрое укрепление обществ нового, тоталитарного, типа является главной особенностью межвоенного периода 1918-1939 годов. Как известно, мирный договор с Германией об окончании первой мировой войны был подписан 28 июня 1919 г. в Зеркальном зале Версальского дворца, том же самом, в котором в 1815 году были подписаны документы Венского конгресса, завершившего эпоху наполеоновских войн. Эта намеренная аналогия символизировала желание стран-победительниц вернуться к довоенному положению вещей. По этому мирному договору и по ряду дополнительных договоров основные державы-победительницы (Англия, Франция, США) и их союзники разделили между собой значительную часть материальных и территориальных ресурсов побежденных стран, позаботились о своих долгосрочных преимуществах в военной и экономической областях.
Побежденной страной в конце войны формально осталась одна Германия. Однако, те страны, которые не получили военных приобретений взамен людских и экономических потерь войны, фактически тоже оказались в положении побежденных. Это касается прежде всего России, которая не выдержала груза войны, вышла из нее раньше и потому не участвовала в Версальском договоре, и Италии, которая формально была представлена в “Совете Четырех” (главных победителей), но не получила достаточных приобретений. Еще один участник побежденного Тройственного союза, Австро-Венгерская империя, вследствие военного поражения и вовсе перестала существовать. Австрия стала маленькой нищей страной с 6 млн. жителей. Венгрия вынуждена была отдать часть своих земель Румынии, Болгария — Сербии и т.д. Для проигравших в войне стран ее итоги были катастрофическими — как в настоящем, так и в отношении их будущего (с учетом послевоенных государственных долгов, репараций и потерь важных источников промышленного сырья).
Таким образом, для двух этих групп европейски цивилизованных стран послевоенное возрождение выглядело по-разному. Страны-победительницы стремились, насколько это возможно и как можно быстрее, забыть о войне, вернуться к довоенным формам жизни. Но страны, потерпевшие военную катастрофу, вернуться к довоенным формам жизни уже не смогли. Для народов этих стран война не завершилась подписанием мирных договоров: груз унижения, нищеты и отчаяния не позволял забыть о ней, а послевоенные бедствия легко убедили население этих стран отнестись к войне как ниспровержению старого миропорядка. В России, Италии и Германии, где нужда в обновлении государственного механизма была наибольшей, опыт военной организации жизни был сохранен в новой (“тоталитарной”) форме общественного устройства и переосмыслен — как культурный образец, источник нового представления о мире и месте человека в нем. В этом смысле позволительно говорить о положительном опыте Великой, как ее тогда называли, войны.
Прежние войны меньшего масштаба велись армиями. Мирное население воюющих стран страдало преимущественно в районах “театра военных действий”, и при этом всегда оставались значительные группы населения, чей способ жизни не был затронут войной. На этот раз долгая и изнурительная война, в которую были втянуты целые нации, как никакая предшествующая, подчинила себе всю экономическую и социальную жизнь воюющих стран. Необходимость предельной мобилизации человеческих и производственных ресурсов привела к резкому увеличению роли государства как инструмента принуждения.
В ходе войны были выработаны новые приемы и средства управления обществом. Во всех воюющих странах правительства так или иначе пришли к созданию специального аппарата для регулирования государством экономических процессов — государственных военно-экономических управлений. В чрезвычайных условиях они осуществляли нетипичные для цивилизации Нового времени функции контроля над финансами, производством и распределением военных и других важных государственных заказов, ресурсов.
Во время войны были отменены законы об охране труда и в ряде стран были упразднены выходные, рабочий день постоянно увеличивался, сверхурочные работы стали обычны. Стачки и увольнения по собственному желанию были запрещены. Государственные службы занятости распределяли рабочую силу. Для обеспечения функционирования стратегически важных предприятий проводились “трудовые мобилизации”. Для покрытия все увеличивавшихся военных расходов власти воюющих стран прибегали к государственным займам, призывая население к “сознательности”. В 1915 г. Германия и Австро-Венгрия, а затем и другие страны ввели карточную систему распределения основных продуктов питания.
Впервые наряду с инструментами государственного принуждения для мобилизации общественного мнения при подготовке и в ходе самой войны в странах-участницах сложилась система средств массовой пропаганды, которая использовала устное (митинги) и печатное слово (газеты, дешевые брошюры и книги) и даже популярные жанры искусства (цирковые куплетисты и кафешантанные2 номера, например) для психологической поддержки мотивации войны.
Из опыта войны следовало, что армия может послужить социальной моделью послевоенного общественного устройства. Окопное равенство учило, как можно устранить проблему бесправных и эксплуатируемых пролетариев: здесь, в воюющей армии, либеральные ценности (особенно, личной инициативы и ответственности) уступали место ценностям социалистическим, основанным на групповом действии и безусловном подчинении. Впервые в общеевропейских масштабах возможность создания однородных обществ нового типа стала очевидной в окопах, на заводах и в очередях первой мировой войны.
Наконец, тотальная война 1914-1918 гг. привела к банкротству миллионы мелких участников рынка, многократно умножила число пролетариев и заставила большинство, “массу” населения воевавших стран разувериться в парламентских и рыночных механизмах общественного самоуправления, казавшихся неопровержимо разумными в XIX веке.
Фактический отказ от инструментов буржуазной демократии со стороны большинства населения произошел в тех странах, где парламентаризм и рынок имели сравнительно неглубокую укорененность. Но и в традиционно либеральных странах (Англии, Франции, США) сохранение буржуазных институтов государства в послевоенное десятилетие потребовало таких реформ, которые до Великой войны казались немыслимыми и которые существенно изменили эти общества в направлении роста государственного регулирования в условиях мирной жизни. В эти годы вводятся всеобщие выборы, легитимизирующие сильную исполнительную власть, устанавливается значительный государственный и профсоюзный контроль над предпринимательством и условиями труда, государственные гарантии в области пенсий, страхования и охраны здоровья. Таким образом, новая эпоха массовых обществ и “социальных государств” явилась в первой половине ХХ века в разных формах, включая формы крайнего тоталитаризма.
“Эта новая эпоха наступила не в виде постепенного и якобы естественного развития демократии. Она ворвалась в историю через ворота войны, которые считались запертыми”, — писал историк Франсуа Фюре3, напоминая тем самым, что состоявшаяся война в предшествующие ей годы казалась невозможной и даже немыслимой. Но после мировой катастрофы 1914-1918 гг. представления переживших войну людей изменились в диаметрально противоположном направлении. Для большинства из них прошедшая война стала важнейшим опытом и уроком их жизни, особенно для тех, кого война настигла в первой половине их жизненного пути. Из этого опыта исходили, пытаясь преодолеть растерянность и отчаяние послевоенной разрухи. Новое отношение к войне складывалось на митингах, поддерживалось в газетах, формулировалось в государственных документах.
Итальянские фашисты провозглашали, что лишь война повышает до максимума человеческую энергию и отмечает печатью благородства тех людей, которые отважились встретить ее лицом к лицу, что для мужчины война то же, что и материнство для женщины. “Я не верю в вечный мир; и не только не верю, но и испытываю к нему отвращение, как к разлагающему лучшие стороны человека”, — говорил вождь итальянских фашистов “дуче” Муссолини4. Большевики настаивали на “перманентной” (непрекращающейся) в СССР и во всем мире “классовой борьбе”. Программный документ немецких нацистов — книга Гитлера с характерным называнием “Моя борьба” представляет собой в конечном счете призыв к немцам мобилизоваться ради новой войны против указанных автором врагов Германии внутри страны и за ее рубежами.
“Быть солдатом вовсе не обязательно означает носить форму и оружие, — разъяснял иностранным дипломатам высокопоставленный германский нацист5. — /…/ Крестьянин на своей скупо родящей земле, матрос на хрупкой палубе своего качающегося судна, шахтер в земных глубинах, металлург на своем рабочем месте, врач у постели больного, адвокат на трибуне, поэт, ученый, изобретатель все они, никогда не подвергавшиеся суровой дисциплине и не слышавшие слов приказа, могут стать солдатами, если... Да, все они могут быть ими, если умом и душой рассматривают место, на которое их определила сама судьба, не только как свою профессию, но — призвание, не только как свое рабочее место и поле деятельности, но и как место исполнения своего долга, как свою обязанность, выполнению которой они готовы посвятить все имеющиеся у них силы”6.
В каждой из тоталитарных стран власть опиралась на массовые общественные объединения, построенные по военному образцу, с централизованным управлением и жестким подчинением местных ячеек приказам из центра. По традиции Нового времени эти организации все еще назывались привычным словом партия. Но уже вождь большевиков Ленин назвал свою партию “партией нового типа”. Новизна тоталитарных партий, объединений и “народных союзов” заключалась в том, что они создавались не для парламентского представления интересов своих сторонников-избирателей, а для управления массами по приказам из центра. Внедрившись в слабые парламентские системы своих стран, гитлеровская Национал-социалистическая рабочая партия Германии, итальянская Национальная фашистская партия Муссолини или же, в России, вообще не дав сформироваться послевоенному парламенту (Учредительное собрание было силой разогнано проигравшими первые демократические выборы в России большевиками-ленинцами), эти партии затем насильно отождествили себя с государственным механизмом. Они и породили, в свою очередь, тип милитаристского (военизированного) “государства нового типа”, состоящего из по-военному жестко иерархизированной бюрократии и ряда “общественных” организаций, специально созданных для контроля над умами и частной жизнью людей. Это — детские, юношеские, молодежные организации, государственные профсоюзы, союзы бывших военных, женские союзы и т.д., которые не могли иметь иных целей, кроме политической поддержки и исполнения решений “центра”.
В тоталитарных государствах (в разных формах, в соответствии с национальными традициями) сохранялось и культивировалось военное отношение к труду, быту и даже к праздникам. Знакомая и понятная массам военная лексика использовалась в оформлении государственных кампаний Муссолини, которые он называл “битвами”. Чтобы обеспечить работой безработных, Муссолини начал строительство автострад, а затем и целого нового города на юге Италии под именем Муссолиния (это стало частью “Битвы за решение Южной проблемы”). В разное время Муссолини провозглашал “Битву за зерно” (крестьяне должны были выращивать больше пшеницы), “Битву за землю” (мелиорация земель) и “Битву за рождения” (увеличение рождаемости). Постоянные “битвы” вели и нацисты: “Каждое дитя, которое женщина дарит миру, это битва, в которой она сражается за выживание своего народа” (из речи Гитлера в Нюрнберге в 1934 г.). Жители СССР хорошо знали смысл таких выражений, как “трудармейцы” и “трудовой десант”, “битва за урожай”, “идеологический фронт”, Сталин, в свое время, определил свою партию ВКП(б) как “орден меченосцев”. Государственные праздники всех тоталитарных государств неизменно включали в себя военные парады, военизированные народные шествия, массовые митинги и марши, имеющие смысл военного сплочения и мобилизации общества.
Насилие, положенное в основание образа жизни целых народов, в 1930-х годах приобрело все более конкретное политическое воплощение. Внутри тоталитарных стран оно выразилось в тотальном преследовании целых групп населения, объявленных “врагами” общества (военное сознание!) — по классовому, национальному или расовому признаку. Широкое использование концентрационных и принудительных “трудовых” лагерей — это тоже продолжение опыта войны (лагеря для военнопленных) в “битвах” мирного времени. Во внешней политике все тоталитарные государства готовили территориальные захваты: провозглашалось воссоздание “Римской империи” (итальянские фашисты), создание Третьей германской империи (“Третий Рейх”), советские большевики готовились к “мировой революции”, которую должны были возглавить. И эти идеи осуществлялись на практике. Италия в 1936 году захватила Абиссинию (Эфиопию) и объявила себя империей. В 1939 фашистская Италия оккупировала Албанию. СССР в 1939 году начал войну с Финляндией и присоединил часть ее территории. Осенью 1939 года по согласованию с Германией произошло также вторжение советских войск в Польшу с последующим присоединением к СССР Западной Украины и Западной Белоруссии и присоединение (румынской тогда) Бессарабии. Гитлер 13 марта 1938 присоединил Австрию (“аншлюс”), затем 30 сентября 1938 на конференции в Мюнхене добился от ведущих западных стран согласия на отторжение в пользу Германии части Чехословакии, с преимущественным немецким населением (Судеты), затем оккупировал Чехословакию. Воспользовавшись моментом, свои территориальные притязания к Чехословакии высказала Польша (р-н Ользе) и Венгрия (Закарпатская Украина). Все эти и другие войны “мирного времени” в Европе и за ее пределами, например, войны Японии против Китая (оккупация Маньчжурии в 1931 и война 1937 года) и бои на границах СССР и Монголии — у оз. Хасан, 1938, у р. Халхин-Гол, 1939, велись как первые шаги дальнейших военных приобретений. Война, которая навязчиво присутствовала в “образе мира” народов тоталитарных стран, превратилась в реальность Второй мировой войны.
В дальнейшем, сложившееся после второй в ХХ веке победы над Германией и ее союзниками соперничество СССР и США в так называемой Холодной войне оставляло широкие возможности распространению тоталитаризма во всем мире. И каждое общество, признавшее за благо безграничное доминирование над собой системы государственного принуждения, обосновывало свой тоталитаризм военной необходимостью. В 1960-1970 гг. многие страны Азии и Африки, заново создававшиеся вследствие распада колониальной системы, быстро приобретали облик военно-тоталитарных режимов, сменяли друг друга военные хунты в странах Латинской Америки, даже в европейской Греции на несколько лет власть захватила хунта так называемых “черных полковников”.
Падение одной из сторон противостояния, завершившее к началу 1990-х гг. Холодную войну, казалось, должно было лишить поддержки все военно-тоталитарные режимы. Но этого не произошло. Вот и сегодня, когда от эпохи раннего “образцового” тоталитаризма нас отделяет более чем полвека, мотив войны, навязчиво присутствующий в “национальных образах мира” (Г. Гачев) многих общественных групп, наций и государств, может служить напоминанием того, как близко стоит любое массовое общество к тоталитарному соблазну сплочения вокруг гимнов войны.
Примечания:
1 Гвидо Карпи. Тысячи лиц итальянского тоталитаризма. // Неприкосновенный запас. — 2002, № 2.
2 Кафешантан < фр. cafй chantant, букв. “кафе с пением”.
3 Франсуа Фюре. Прошлое одной иллюзии. — М., 1998. — C. 192.
4 Buta Kokutai. Фашисты. — см.<http://porco.anime.ru/fashist.htm>
5 Э. Рем, вождь штурмовых отрядов СА — коричневорубашечников, в речи перед дипломатическим корпусом и иностранными журналистами 18 апреля 1934 года (за 2,5 месяца до своей гибели в “Ночь длинных ножей”).
6 Цит. по: Германский национал-социализм. — Серия “Этническая история”. Вып. 5. — Паллада: Москва, 1994 г.
2. Тоталитаризм как простейшая форма
“массовой культуры”
В основе всех трех “образцовых” тоталитарных режимов — в Италии, СССР и Германии — лежало представление о себе как о радикальной и спасительной смене общественного уклада — как о “величайшей” революции и ее непрерывном развитии. В этом противопоставлении себя прошлому тоталитарные режимы стремились как можно быстрее утвердиться в качестве новых социальных систем, создать цивилизацию особого рода. Тоталитаризм, как особая технология общественного жизнеустройства, был воплощением новой, “массовой” культуры, исторически новых представлений о мире и месте человека в этом мире, утверждавшихся на историческом сломе эпохи Нового времени, обозначенном первой мировой войной.
Хронотоп1 тоталитарной культуры. Анализ пространственно-временных представлений, свойственных тоталитарным культурам ХХ века, обнаруживает их неожиданное, на первый взгляд, сходство с представлениями и символами архаической и более поздней мифологии.
Представление о времени. Все тоталитарные общества представляли себя находящимися в начале “нового мира” или “новой эры”. Замечательной иллюстрацией этих представлений могут служить календари, учреждавшиеся новыми властями: Муссолини, когда пришел к власти, ввел новое летоисчисление от 1922 года, года создания своей партии. Русские большевики вели двойной счет лет — общепринятый в христианском мире и от октября 1917 года, в ожидании окончательной победы мировой революции. Из этого господствовавшего взгляда на мир проистекало чувство новизны, чувство открывшейся перспективы правильного, счастливого, “светлого будущего”. Доверие к будущему — одно из самых поразительных свойств тоталитарных культур — мотивировало массовый энтузиазм, всегда впечатлявший в них стороннего наблюдателя.
Разрыв с историей в тоталитарных культурах связывали с известными событиями, которым придавалось исключительное значение символического начала новой тоталитарной власти. Эти “точки разрыва” в каждой стране были разные, например, “Штурм Зимнего дворца” в СССР, “Поход на Рим” в Италии или мюнхенский так называемый “Пивной путч”2 1923 года — в Германии, но способ их существования в культурной памяти был один и тот же — ритуально-мифологический.
Здесь стоит вспомнить, что ритуалом называют особую публичную церемонию, содержанием которой является символическое воспроизведение некоего события-прецедента, признаваемого в данном обществе основополагающим, установившим характер упорядоченности этого общества. Каждое из “начальных”, “основополагающих” событий тоталитарной истории многократно воспроизводилось в этих обществах средствами различных символических систем — в ходе многочисленных площадных праздников и в “рассказах участников”, в живописных и скульптурных изображениях, произведениях литературных жанров, в кино и даже операх3. Эти воспроизведения не были историческими по смыслу, т.е. они не были нацелены на прояснение ближайших причин и точного хода событий. Цель, ради которых они воспроизводились, состояла в том, чтобы многократно утвердить их в значении событий-прецедентов, санкционирующих существующую власть. Например, в советской мифологии событие “Штурм Зимнего дворца большевиками в октябре 1917 года” считалось одним из символических оснований “права” КПСС на безраздельную и несменяемую власть в СССР. В нацистской мифологии первое бандитское выступление его вооруженных “штурмовиков”, разогнавших митинг марксистов в большом зале Королевской пивной Мюнхена 4 ноября 1921 года, “раз и навсегда утвердило” (так в лексике нацистов) их “право” на террор4. Логика, по которой некое событие имеет непреходящие “раз и навсегда” смысловые последствия, является логикой мифологической.
Мифология каждого из тоталитарных режимов имела не одно, а целые ряды таких тщательно отобранных “основополагающих” событий. Иногда они почти совпадали. Например, в советской мифологии есть эпизод о том, как вождь большевиков Ленин впервые публично провозгласил: “Революция, о которой все время говорили большевики, свершилась!”. В нацистской мифологии есть похожее “явление” вождя нацистов народу: во время “Пивного путча” Адольф Гитлер, окруженный своими сторонниками, ворвался в зал, крича: “Национальная революция началась!”. Историки считают, что “Пивной путч” провалился, поскольку гитлеровское сборище было разогнано полицией, но для мифологии нацизма этот “провал” сохранился как “победа”.
Так часто бывает, когда мифология заменяет историю.
Представления о пространстве в культурах тоталитарных обществ строились также по известным мифологическим образцам. Каждое из этих обществ понимало себя как центр мира, источник его обновления. При этом каждая из тоталитарных культур обосновывала исключительность своей миссии и точки, откуда она исходит, всем ходом предыдущей истории человечества. Муссолини претендовал на восстановление утраченной вследствие капиталистического разложения древнеримской доблести итальянцев. Гитлер загибал пальцы, считая оставшиеся в прошлом империи арийской расы. Большевики открывали коммунистическую эру — “закономерный итог” общечеловеческой истории — из России, обосновывая эту точку идеей “слабого звена” в цепи мирового капитализма. “Объяснения” во всех этих случаях следовали за убежденностью в исключительных свойствах своего места, а не наоборот. “Начинается земля, как известно, от Кремля”, — учили все советские дети, убежденные в том, что живут в лучшей стране мира. И каждый день слышали об этом по радио в знаменитом “Марше энтузиастов” И. Дунаевского:
Мифическая география тоталитаризма — это “качественная” география. Она определяет смысловой центр как местопребывание добра и права, предназначенного для “всех стран и океанов”.
Мифическое чувство пространства — переживание своего местоположения как смыслового центра его — выражено в бесчисленных материалах, речах и документах большевиков. Вот отрывок из речи В. И. Ленина, распространенной в звуковой записи в виде пластинки:
“В марте текущего, 1919, года в Москве состоялся международный съезд коммунистов. — говорил “вождь мирового пролетариата”. — Этот съезд основал III Коммунистический Интернационал — Союз рабочих всего мира, стремящихся к установлению Советской власти во всех странах.
Первый Интернационал, основанный Марксом, существовал с 1864 по 1872 год. Поражение геройских парижских рабочих, знаменитой Парижской Коммуны, означало конец этого Интернационала. Он незабываем, он вечен в истории борьбы рабочих за свое освобождение. Он заложил фундамент того здания всемирной социалистической республики, которое мы имеем теперь счастье строить. /…/”.
В этом отрывке кроме претензии на свое мировое значение, присутствует и обязательная для мифологических текстов ссылка на “незабываемое”, т. е. на исходное событие-прецедент, имеющее “вечное” мироустанавливающее значение и давшее первичную санкцию “к установлению Советской власти во всех странах”.
Герои тоталитарной культуры. Вновь создаваемые тоталитарные общества понимали себя как общества доктринальные — в основу каждого из них было положено то или иное социальное учение, доктрина5. Согласно традициям уходящего Нового времени, “научно обоснованное” значило твердо доказанное, убедительное, надежное. В новейшей культуре “научно обоснованные” теории государственной власти и общественного порядка призваны были заменить прежние, “естественные” — монархические, парламентские и рыночные основы общественного устройства недавнего прошлого, утратившие в массах доверие и смысл. На место естественного, которое более не означало природно упорядоченного, в основу мироустройства выдвигалось сознательно выстроенное. Утраченное доверие к Природе (ее воспринимали теперь как слепую хаотичную стихию) возмещалось теперь доверием к Власти — задуманному порядку, воле, дисциплине.
Доктрины, на основе которых создавались тоталитарные общества, имели старые корни, по крайней мере, из середины XIX века. Влияние идей Фридриха Ницше и Карла Маркса, а также различных “естественнонаучных” учений — о природных свойствах человеческих рас, о дарвиновских принципах естественного отбора в приложении к общественной жизни (т. н. социальный дарвинизм), о целенаправленном улучшении наследственных качеств человека (т.н. евгеника) и т.п., которые сами были выражением кризисных опасений позднего Нового времени, можно без труда опознать в декларациях и трудах теоретиков культуры тоталитаризма.
“Простой человек” как герой тоталитарной культуры. Культурная революция 1920-х годов, открывшая саму возможность реального политического тоталитаризма, заключалась в смене господствующей точки зрения на мир и человека в нем. В Новое время общество видело и описывало себя преимущественно глазами образованного и инициативного “человека дела” — аристократа, государственного мужа, священника, ученого, художника, капиталиста. С его точки зрения общество было разумно обозримо и представлялось общежитием людей разумно деятельных, созидательных и самоответственных. В новых тоталитарных обществах преобладающим становится взгляд массового, “простого” человека, тесно привязанного к власти, целиком поглощенного ею — как солдат в воюющей армии. Социальное и историческое “поле зрения” такого человека обычно ограничено, его суждения основаны лишь на житейском опыте и вере в вождей.
Выросший из военного опыта образ героя новой тоталитарной культуры обладал совершенно иной привлекательностью. Этот образцовый персонаж новейшей культуры решающим образом отличался от героя ушедшего Нового времени тем, что он заведомо не нуждался в построении собственного образа действий или, если сказать иначе, в инициативе. “Пионер Павлик Морозов”, “комсомолец Павка Корчагин”, “шахтер Алексей Стаханов”, “ткачиха Валентина Гаганова”, “комдив Щорс”, “летчик Валерий Чкалов” — все эти фигуры, как и бесчисленное множество других персонажей-героев (нацисткий “штурмовик Хорст Вессель” — из этого же ряда), были прежде всего образцовыми исполнителями предписанного им действия, носителями высшей солдатской доблести — самоотверженно исполненного долга. Новый герой происходил из толщи народа, отличался личной непритязательностью и дисциплинированностью, энтузиазмом в труде, беззаветной верой в справедливость и мудрость власти.
Все тоталитарные общества строились на образах самоотвержения, выраженного понятиями дисциплины и долга. “Дисциплина свойственна только человеку высшего порядка, — ежедневно с небольшими вариациями внушали немцам при Гитлере по радио, в газетах, в кино и в речах. — Дисциплина — это внутренний приказ привести себя в порядок. Дисциплина — это выполнение приказа без обдумывания. Дисциплина позволяет человеку стерпеть несправедливость во имя чего-то хорошего. Дисциплина — это железное воспитание и безмолвное повиновение. Дисциплина исходит изнутри. Необходимо развивать в себе чувство долга. Недисциплинированные люди без чувства долга обманывают ожидания своих товарищей, своего вождя и своего государства”.
В одном ряду с товарищами здесь поставлены еще два персонажа, два других героя тоталитарной культуры — Вождь и Государство.
Государство как герой тоталитарной культуры. Во всех странах, терзаемых послевоенной разрухой, где самым неясным для большинства был вопрос о том, кому должна принадлежать власть и каким должно быть новое государство, сильнейшими оказались массовые военизированные тоталитарные организации. Преодолев хаос внутри себя, эти организации обнадежили массы людей, обещая твердый порядок, минимальный, но постоянный заработок и простую справедливость в обществе. Они были похожи, но не были одинаковыми — русские большевики из отрядов ЧОН (частей особого назначения — в обносках военной формы), отряды итальянских фашистов (в начищенных до блеска сапогах и голубых форменных рубашках), германские нацисты (в начищенных до блеска сапогах и коричневых форменных рубашках). Овладев государством, они направляли всю свою власть на создание в своих странах массовых обществ тоталитарного типа.
При всех различиях тоталитарных доктрин, их общей чертой было утверждение тождества Власти и Государства. В статье “Фашизм” “Итальянской энциклопедии” (1932), которую редактировали вдвоем теоретик фашизма Джованни Джентиле и “дуче” (“великий”) Муссолини, тоталитаризм отчетливо преподносился как антипод либерального Нового времени: “Либерализм отрицал заинтересованность отдельного индивидуума в Государстве; напротив, фашизм утверждает Государство как истинную необходимость для индивидуума... так как для фашиста все заключено в Государстве, и ничто человеческое или духовное не существует и тем более не представляет ценности вне Государства”. В тоталитарных культурах государство — это не инструмент чьей-то власти (монарха, коллектива его подданных, добровольного союза граждан), оно само по себе — главный властвующий субъект, единственный полноправно действующий в стране персонаж, герой тоталитарной культуры. Целый ряд слов, таких, как Родина, Отечество, Нация, Революция, Власть, понимались как синонимы слова Государство, за которым непостижимым образом признавались свойства верховной личности, обладавшей волей и целеполаганием в отношении всех ее граждан и, потенциально, в отношении всего мира.
“Мы не желаем другого Бога, кроме Германии. Что нам нужно, так это фанатизм в вере, надежде и любви к Германии”, — провозглашал в свои речах 1920-х годов Гитлер. Обожествление государства как орудия всеобщего блага — это и есть основной признак тоталитаризма. Тоталитаризм скреплен верой в Государство как абсолютную Власть — божественно всесильную, вездесущую и всеблагую. Это значит (по представлениям человека тоталитарного общества), что
1) государство обладает неограниченной силой и властью по отношению к каждому члену общества;
2) нет и не может быть такой области частной жизни, которая была бы недоступна государственному регулированию, и
3) только государство может обеспечить человеку наилучшую жизнь.
Такое отношение к Государству как единственному источнику смыслов, справедливости и жизненных благ выражается термином “патернализм” (от лат. pater — отец), который обычно означает покровительство, опеку старшего по отношению к младшим, подопечным. В этом контексте метафора Родина-мать понималась предельно расширительно. Вот ее поэтическое выражение в очень красивой песне о первом космическом полете Юрия Гагарина:
Родина слышит,
Родина знает,
Где в облаках
Ее сын пролетает.
Обожествление тоталитарного Государства превращает его в некое подобие Церкви, членство в которой определяется одним признаком — верой в его божественность. В то же время, любая независимость — в мыслях и высказываниях, в интересах и образе поведения, поскольку она препятствует этой вере, или свидетельствует об отсутствии ее, может повлечь для любого человека общественное отвержение и тяжкие политические последствия (лишение работы, арест, длительное заключение, расстрел). В тоталитарных обществах всегда существуют группы, систематически преследуемые на основании изначального недоверия к ним. В пролетарском государстве, например, жестоко и последовательно преследовались те, кто до революции сам был собственником (“буржуем”) или те, чьи родители были собственниками, а также церковнослужители и хорошо образованные интеллектуалы. Считалось, что этим людям в большей мере, чем “простым людям” — рабочим и крестьянам, свойственны способность и вредное стремление к независимости суждений о себе и своих отношениях с государством.
Обожествление государства как Власти предполагало соответствующую систему государственных культов, призванных удостоверять и поддерживать убеждения граждан в его божественности. Массовые празднества, посвященные “биографии” государства — годовщинам провозглашения (основания) и основных дат его истории, митинги и шествия, партийные собрания, специальные концерты, спектакли, выставки и т.п., вся эта культовая сторона государственной жизни тоталитарных государств неизменно включала в себя речи вождя (“фюрера”, “дуче”) или его символическое присутствие в виде портрета. В тоталитарном обществе фигура вождя служит единственным человеческим воплощением божественного всевластия государства. “Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить”, — провозглашал формулу государственной веры поэт. Но живой вождь обладал всеми прерогативами6 почившего, поэтому, следовало считать, что “Сталин — это Ленин сегодня”.
В теории тоталитаризма для описания этого феномена принят термин “вождизм” или, относительно советского тоталитаризма, “культ личности” (Сталина). Во многих случаях тоталитарные режимы принято обозначать именем диктатора-вождя: “режим Пиночета” в Чили, “режим Мао” в Китае, “режим Иди Амина” в Уганде и т.д. Разумеется, тоталитарные режимы второго и третьего поколения, считая от “образцовых” европейских диктатур первой половины ХХ века, легитимизируют себя процедурой выборов, ход которых абсолютно подконтролен властям. Так формируются диктаторы, которых при желании можно всегда назвать “законно избранными”. В контексте культурологического подхода, однако, надо помнить, что диктатор не создает культуру тоталитаризма в своей стране, а лишь увенчивает ее, образуя хорошо различимый, видимый образ Власти.
Примечания
1 Хронотоп — понятие культурологии, отражающее единство представлений о времени (< гр. chronos) и пространстве (< гр. topos), принятых в данной культуре
2 Мюнхенский “пивной” путч. Густав фон Кар, который вместе с начальником полиции и местным командующим войсками являлся фактическим диктатором Баварии, выступал вечером 8 ноября 1923 года перед большой толпой в пивной “Бюргербройхеллер”. Вдруг дверь распахнулась, и в пивную ворвалась группа вооруженных людей в коричневых рубашках во главе с Гитлером, который размахивал револьвером и кричал: “Национальная революция началась!” На следующий день попытка путча провалилась, когда полиция разогнала маршировавших по городу нацистов. Гитлер, его ближайший соратник Эрнст Рём и самый известный сторонник генерал Людендорф были арестованы. В тюрьме Гитлер начал писать книгу “Майн Кампф” (“Моя борьба”), которая стала библией нацизма.
3 Например, опера Вано Мурадели “Октябрь”. Большое количество тщательно подобранных и прокомментированных примеров такого рода можно найти в монографии, специально посвященной мифологемам тоталитарных режимов ХХ века: Л. Сауленко. Мы наш, мы новый миф построим… — Одесса: Астропринт, — 2001.
4 См. речь Рема в кн. Германский национал-социализм. — Серия “Этническая история”. Вып. 5. — Паллада: Москва, 1994 г.
5 Доктрина (лат. doctrina), учение, научная или философская теория, система, руководящий теоретический или политический принцип.
6 Прерогатива (от лат. praerogativus — первым подающий голос), исключительное право, принадлежащее какому-либо государственному органу или должностному лицу.
3. “Вождь” как герой тоталитарной культуры
В мифо-фольклорном по своей природе пространстве тоталитарной культуры нет места для героя, иного, чем Власть, синонимом которой является Государство. Но тоталитарная Власть, воплощающая идею “насилия как блага”, проявляет себя не в безлично-правовых формах закона и порядка, а в форме свободного творения Властью блага и справедливости, то есть в категориях морали. Поэтому тоталитарное государство, которое на деле является наиболее явной формой безлично-формального (“административно-командного”) насилия, в глазах его граждан представляется моральным государством-общиной, управление которым имеет целью, прежде всего, достижение совершенного нравственного порядка. Представление об управлении как о творении наибольшей справедливости воплощено в парадигматической1 фигуре “Вождя”, который в тоталитарной культуре мыслится одновременно и вершиной Власти, и ее административным олицетворением.
Биографию вождя специально создают и принудительно изучают — как персонифицированный образец государственной воли и, в то же время, как житие “простого человека”. “Адольф Гитлер начинал свою деятельность солдатом. Путь, на который он вступил, заставлял его вновь и вновь возвращаться к борьбе. Сама судьба навязала ему и избравшим его соратникам необходимость подчиняться солдатским принципам. Для того, чтобы связать военную форму со своей политической программой он создал коричневую армию Германской революции, построенную на двойной основе авторитете фюрера и дисциплине подчинения”. — Так формулировала биографию вождя нацистская пропаганда.
В духе старой идеи “государства как произведения искусства”2 нацисты наделяют своего фюрера уникальной творческой способностью: “Поскольку фюрер сам художник, то все немецкие живописцы преданы ему. За эти годы были созданы великие произведения искусства. Но фюрер создал величайшее: из масс он сотворил народ, свободную нацию. В этом ему помогло его художественное воображение”.
Любое публичное появление вождя является государственным актом и, в то же время, политическим спектаклем, имеющим целью закрепить в фигуре вождя тождество всех трех олицетворений тоталитарной культуры — “простого человека”, “вождя” и “власти-государства”. Возьмем для примера речь Сталина на торжественном заседании, посвященном пуску метрополитена в Москве в 1935 году. Общая обстановка собрания такая же, как и на всех подобных. В зале сидят тщательно отобранные люди. Перед ними на возвышении лицом к залу сидит недосягаемое по степени власти начальство (президиум). Над ним, как икона — обязательный портрет Вождя. Сталин сидит в президиуме, одетый, как всегда, в сапоги и “полувоенный френч”, напоминающий гимнастерку демобилизованного солдата, еще не заработавшего денег на гражданскую одежду. Ораторы один за другим выкрикивают речи, содержащие заверения в преданности “делу Ленина-Сталина”, в готовности “простых людей” к трудовым и военным подвигам, а также в том, что всеми своими успехами “простые люди” обязаны неустанной заботе со стороны Вождя, Партии и Государства.
Под конец к трибуне выходит Сталин и говорит тоном “простого человека”, очень контрастирующим тону всех предыдущих речей:
“Я имею две поправки, продиктованные теми товарищами, которые сидят вот здесь (и товарищ Сталин широко обводит рукой зал и сцену). Дело сводится к следующему.
Партия и правительство наградили за успешное строительство московского метрополитена одних — орденом Ленина, других — орденом Красной Звезды, третьих — орденом Трудового Красного Знамени, четвертых — грамотой Центрального исполнительного комитета советов.
Но вот вопрос: а как быть с остальными, как быть с теми товарищами, которые работали не хуже, чем награжденные, которые клали свой труд, свое умение, свои силы наравне с ними? Одни из вас как будто бы рады, а другие недоумевают. Что же делать? Вот вопрос.
Так вот, эту ошибку партии и правительства мы хотим поправить перед всем честным миром. (Смех, бурные аплодисменты.) Я не любитель говорить большие речи, поэтому разрешите зачитать поправки.
Первая поправка: за успешную работу по строительству московского метрополитена объявить от имени Центрального исполнительного комитета и Совета народных комиссаров Союза ССР благодарность ударникам, ударницам и всему коллективу инженеров, техников, рабочих и работниц Метростроя. (Зал приветствует предложение товарища Сталина возгласами “ура” и шумной овацией. Все встают.)
Сегодня же надо провести поправку о том, что объявляем благодарность всем работникам Метростроя. (Аплодисменты.) Вы мне не аплодируйте: это решение всех товарищей.
И вторая поправка — я прямо читаю: за особые заслуги в деле мобилизации славных комсомольцев и комсомолок на успешное строительство московского метрополитена — наградить орденом Ленина Московскую организацию комсомола. (Взрыв аплодисментов, овация. Улыбаясь, товарищ Сталин аплодирует вместе со всеми собравшимися в Колонном зале.)
Эту поправку тоже надо сегодня провести и завтра опубликовать. (Поднимая бумажку с поправками, товарищ Сталин тепло и просто обращается к собранию.) Может быть, товарищи, этого мало, но лучшего мы придумать не сумели. Если что-нибудь еще можно сделать, то вы подскажите”. (Приветствуя ударников — строителей метро, вождь покинул трибуну).
Сейчас уже трудно сказать, были ли тогда в зале, среди свидетелей этого “явления вождя народу” (или потом, среди читателей этого отчета в газетах) люди, способные трезво увидеть в нем хорошо сыгранную сценку, “политический спектакль”, или, политическую магию. Ведь ясно было, что “продиктовать” товарищу Сталину никто и ничего тогда уже не мог. Поэтому, широкий жест рукой в адрес тех товарищей в зале и на сцене, которые “продиктовали” поправки, был актерским действием, а все выступление — внушением ложной посылки насчет ответственности перед “всем честным миром”, единства Вождя и “простых людей”. Далее. Вопрос, — что делать?, — будто бы предложенный собравшимся для совета, был “с приготовленным ответом” — в поправках. Суть поправок состояла в том, чтобы произвести символическое награждение тех, чьи заслуги как бы признаны, но признаны безымянно, скопом, в массе, и без какого-либо вознаграждения. Этот обман, возможно, в тот момент тоже никто не заметил. Под конец Сталин просит не аплодировать ему лично, опять ссылаясь на то, что “это решение всех товарищей” и просит “подсказывать” решения в дальнейшем. Начало и конец спектакля драматургически сведены.
Отдельно следовало бы подумать над местоимением “мы”, к которому Сталин относит авторство принимаемых им решений. Похоже, что присутствовавшие на этом “торжественном собрании” верили в то, что они каким-то образом являются соавторами “поправок”: власть, которой наделен вождь в тоталитарном обществе, делает его слова необыкновенно весомыми, особенно, если он демонстрирует готовность власти приблизить к себе избранных — в данном случае, участников собрания. Ссылка на “партию и правительство” также является ложной. И то и другое — в смысле источника власти в СССР — это ЦИК, Центральный исполнительный комитет ВКП(б). Названный “исполнительным”, этот орган реально был единственным властным и полностью управлялся Сталиным. Впрочем, вождь официально именовался “секретарем ЦИК”, т.е. как бы не таким уж важным работником на вспомогательной должности.
Приходится, однако, верить в энтузиазм присутствующих. На их глазах сложилось и окрепло тоталитарное пролетарское государство — лучшее из возможных, по их пониманию. На их глазах Вождь, олицетворявший могущественную власть государства, лично творил справедливость. На их глазах Он наделял частичкой этой справедливости каждого простого человека. В этот момент история кажется свершившейся, достигшей своей последней и высшей цели. Это чувство способно исторгнуть слезы и неудержимый вопль счастья из любого числа присутствующих. Таким же реальным был энтузиазм толп, приветствовавших речи Муссолини на митингах фашистов — в Италии, и толп, оравших “Хайль, Гитлер!” — на митингах в Германии.
Доктрины, получившие после первой мировой войны наиболее полное воплощение в государственном устройстве стран “образцового” тоталитаризма — Италии, Германии и СССР, не были, конечно, исключительной собственностью этих стран. Все европейские государства, переходя к новейшей “массовой” культуре, в эти два межвоенных десятилетия пережили сильнейший напор со стороны больших и множества малых социальных групп, вдохновленных фашистской, националистической и коммунистической доктринами. В книге “Европейский фашизм в сравнении”3 в качестве фашистских движений “с массовой базой”, т.е. с широким участием населения своих стран, рассматриваются фашизм и национал-социализм в Австрии, режим Хорти и “Скрещенные стрелы” в Венгрии, “Железная гвардия” в Румынии, хорватские усташи, фаланга и франкизм в Испании, французское фашистское движение. К малым фашистским движениям, собиравшим менее 10% голосов избирателей, автором книги отнесены фашистские группы в Англии, Финляндии, Бельгии, Голландии, в Дании, Швеции и Швейцарии, а также почти фашистские движения (квалифицируемые автором как “пограничные случаи”) — в Норвегии, Словакии, Польше и Португалии. Все эти радикальные политические движения, партии и группы имели много общего: они объединялись в своих странах вокруг сходных антикоммунистических, националистических и антисемитских идей, стремились к установлению контроля над государством как парламентскими, так и непарламентскими методами (методами “прямого действия” — террора политических противников, массовых беспорядков, вооруженного мятежа и т.п.) с целью создания государства нового, тоталитарно-массового, типа, отчасти пользовались взаимной поддержкой, но особенно со стороны режимов в Италии и Германии4.
Одновременно в Европе существовало международное объединение коммунистов — Третий Коммунистический Интернационал (1919-1943 гг.), “единая Мировая Коммунистическая партия”, членство в которой предполагало строгое подчинение приказам управляющего органа, Исполнительного Комитета (ИККИ), из Москвы. По условиям приема, которые были сформулированы В. Лениным в виде “21 пункта” и приняты на Втором съезде Коминтерна 30 июля 1920 года, среди прочего, указывалось (в пункте 17), что “каждая партия, желающая входить в Коммунистический Интернационал, должна носить название: коммунистическая партия такой-то страны (секция III Коммунистического Интернационала)”; условия также “обязывали” коммунистов (пункт 3) “повсюду создавать параллельный нелегальный аппарат, который в решающую минуту мог бы помочь партии исполнить свой долг перед революцией”. Выражение “исполнить свой долг перед революцией” здесь заменяет выражение “захватить власть”5. “В период своего расцвета КИ объединял 69 коммунистических партий с 4,2 млн. членов. Практически все коммунистические партии мира были детищем Коминтерна. /…/ Формально параллельно, а по существу в рамках КИ действовали Красный Интернационал Профсоюзов, Коммунистический Интернационал молодежи, Крестьянский Интернационал, а также МОПР, задачей которого была организация денежной и другой материальной помощи забастовочному движению повсюду в мире /…/”6. Связи между Исполкомом Коминтерна и его зарубежными “секциями” остаются и по сей день во многом непроясненными, но выражение “рука Москвы” по отношению к компартиям в разных странах мира в этом контексте уже не требует объяснений.
Какие бы жизненные мотивы не приводили студентов, офицеров, служащих и чиновников, мелких предпринимателей, ремесленников, рабочих, крестьян к тому, чтобы голосовать за все эти национально-социалистические или интернационально-социалистические группы и партии, участвовать в их военизированных отрядах, агитировать за них и руководить партийной работой — страх и растерянность в условиях массовой безработицы, разочарование в либеральных институтах власти, приобретенный на войне навык вооруженного насилия, мечта о справедливом государстве и т.п. — нельзя не видеть, что именно государство стало в межвоенное время предметом прямого интереса широких масс людей, включая огромное количество тех пролетариев, которые до первой мировой войны политикой не интересовались. Всеобщий интерес к политике, к различению партий и их программных целей, к опыту тоталитарных государств и собственная политическая активность масс характеризует общеевропейскую картину межвоенных десятилетий. Политизация коснулась в ХХ веке таких сторон жизни (искусство, наука, церковь и даже обыденная повседневность), которые раньше казались противоположными политике.
Как известно, в большинстве европейских стран радикальные общественные силы, которых объединяла вера в необходимость смены политической модели на основе устранения парламентской системы путем совершения революций, оказались недостаточно сильными, чтобы достичь своих целей. Многочисленные и влиятельные традиционно настроенные общественные группы, которые не разуверились в возможностях парламентаризма, решительно противостояли и коммунистам, и фашистам в своих странах, но и они требовали от правительств решения тех же сложнейших экономических проблем послевоенного периода, приводивших к сокращению производства, массовой безработице и бедности, которые порождали коммунистический и фашистский радикализм. Исключительная сложность общеевропейской ситуации в межвоенный период заключалась в том, что конституционно-парламентские системы государственной власти — естественный плод прошедшей эпохи — подвергались давлению со всех сторон. И если в одних случаях массовые общества оформились в государства тоталитарных или близких к ним, так называемых, авторитарных, режимов, то в других случаях либерально-парламентские государства, в силу сложившейся ситуации, постепенно преобразовывались в государства, так называемой массовой демократии. Однако, и они, в силу общей культурной модели ХХ века, вынуждены постоянно бороться с соблазном тоталитарных тенденций внутри собственных политических институтов и массовой ментальностью, предпочитающей риску индивидуальной свободы гарантии государства, ответственность лидера и военную силу как способ национального самоутверждения.
Сто с лишним лет истории массовой культуры дали в масштабе мира самые разнообразные формы идейного и государственного тоталитаризма. С учетом этого разнообразия можно, вероятно, утверждать, что тоталитаризм — неустранимый спутник массовой цивилизации.
Примечания:
1 Парадигма — образец. Фигура Вождя в тоталитарных диктатурах является образцовой для чиновников всех уровней власти.
2 Назавание первой главы труда Якоба Буркхардта “Культура Возрождения в Италии”, 1860 г.
3 Вольфганг Випперман. Европейский фашизм в сравнении. 1922-1982. / Пер. с нем. — Новосибирск, 2000.
4 Противоречия между крайне национальной направленностью отдельных партий и их чувством солидарности никогда не были преодолены. “Не случайно усилия построить по образцу международного коммунистического движения некий “фашистский интернационал” почти ни к чему не привели. Но с другой стороны, именно “третий рейх” умел изображать свою борьбу против большевизма как транснациональную задачу”. Випперман. Цит. соч., стр.173.
5 Полностью текст “Условий” доступен как приложение к статье “Коммунистический интернационал” в Большой энциклопедии Кирилла и Мефодия. — М., 2001.
6 См. Э. Сухангов, В. Цветков, к.и.н. Мировая Коммунистическая партия. http: // kohet.narod.ru/sssuxan.htm.
|
Программы Общественной организации "Общинный дом еврейских знаний "МОРИЯ" осуществляются при содействии Еврейского распределительного комитета "Джойнт" и еврейской общины г.Балтимор (США). |